Так, когда моя свекровь присматривала за своими двумя дочерьми, она всегда находила возможность сказать что–то отрицательное, относительно всего, сделанного для них этой женщиной. Но самым чувствительным испытанием теперь для меня было восстание против меня моего собственного сына. Они настраивали его на такое презрительное ко мне отношение, что я не могла видеть его, не чувствуя себя при этом крайне несчастной. Когда я была в своей комнате с кем–то из своих друзей, они посылали его подслушать, о чем я говорила. А так как он видел, что этим доставляет им удовольствие, то придумывал сотни вещей, чтобы рассказать им. Если мне удавалось поймать его на лжи, что случалось часто, он порицал меня, говоря: «Моя бабушка говорит, что ты больший обманщик, чем я». Я отвечала: «Следовательно, мне известно все уродство этого порока, и как трудно бывает взять над ним верх. По этой причине, я бы не хотела, чтобы ты страдал так же, как я». Он говорил мне очень оскорбительные вещи. Поскольку он видел тот благоговейный страх, который я испытывала по отношению к его бабушке и отцу, если в их отсутствие я находила его совершившим какой–нибудь проступок, он оскорбительно укорял меня. Он говорил, что теперь я желаю повелевать им, потому что их нет дома. Они же потакали всему этому.
Однажды он навещал моего отца и впопыхах стал ему жаловаться на меня, как он и привык это делать со своей бабушкой. Но здесь его рассказ не был встречен с той же похвалой. Напротив он довел моего отца до слез. Отец пришел к нам, желая потребовать за это наказания. Они пообещали, что наказание будет совершено, однако, так и не выполнили своего обещания. Я ужасно боялась последствий такого плохого воспитания. Я рассказала об этом Матушке Гранже, которая ответила, что если я не могу поправить ситуацию, то должна терпеть и предать все Богу. Этот ребенок будет моим бременем. Еще одним испытанием был тягостный уход за моим мужем. Я знала, что он недоволен, когда меня нет рядом, однако, когда я была с ним, он также никогда не выражал удовлетворения. Напротив, он только отвергал с презрением всякую услугу, которую я для него совершала. Он был так суров со мной во всем, что я иногда дрожала, приближаясь к нему. Я ни в чем не могла ему угодить, а когда я не приходила к нему, он бывал очень зол. Он приобрел такое отвращение к супам, что не мог переносить одного их вида. Тех, кто приносил их, всегда ожидал жестокий прием. Поэтому ни его мать, ни кто–либо из слуг не отваживался приносить ему суп. Я была единственной, кто не отказывался совершать для него такую услугу. Я приносила еду и позволяла его гневу излиться, затем я пыталась каким–нибудь приятным способом повлиять на него, чтобы он поел супа. Я говорила ему: «Пусть лучше я буду терпеть выговор по несколько раз в день, чем стерплю, что тебе не приносят того, что полагается». Иногда он ел, а в другие разы отправлял еду назад. Когда он был в хорошем расположении духа, и я собиралась принести ему что–нибудь вкусное, тогда моя свекровь выхватывала это из моих рук. Она всегда относила это сама. А так как он думал, что я не заботлива и не стараюсь сделать ему приятное, то воспламенялся яростью против меня, выражая огромную благодарность своей матери. Я пускала в ход все свои способности и старания, пытаясь завоевать расположение своей свекрови. Я делала ей подарки, оказывала услуги, но так и не смогла достичь в этом успеха.
Какой горькой и несчастной была бы подобная жизнь, если бы не Ты! Ты услаждал ее и примирял меня с нею. Вскоре мне случилось получить несколько коротких передышек в этой суровой и унижающей меня жизни. Однако они привели к противоположным последствиям — еще более болезненным и горьким.