Это обеспечивало мне чудесное освобождение, и я подумала, что мне нужно заняться переездом. Поскольку со времени моего вдовства я не наносила никаких визитов кроме самых необходимых или благотворительных, то многие люди были недовольны мною. Теперь они также были на стороне свекрови. Господь требовал от меня нерушимого молчания относительно всех моих страданиях, как внешних, так и внутренних. Ничто так не способствует умиранию плоти, как невозможность найти поддержку или утешение. Словом, я поняла, что в середине зимы я вынуждена уйти вместе со своими детьми и кормилицей моей дочери. В то время в городе не пустовало ни одного дома, поэтому Бенедиктинцы предложили мне жилье в их обители. Я была действительно в отчаянном положении. С одной стороны, я боялась лишиться моего креста, а с другой видела, что будет безрассудно навязывать свое присутствие той, которой я причиняю столько терзаний. Кроме того, я все еще продолжала зависеть от странностей ее поведения, так что когда я ездила в провинцию, чтобы немного отдохнуть, она жаловалась, что я оставляю ее одну. Если же я приглашала ее приехать ко мне, она отказывалась. Когда я говорила: «Я не осмеливаюсь пригласить вас, опасаясь причинить вам неудобство непривычным для вас ночлегом», она отвечала: «Это всего лишь отговорка, потому что ты не желаешь моего присутствия, а уезжаешь лишь только для того, чтобы быть от меня подальше». Когда я слышала о ее недовольстве моим проживанием в провинции, я всякий раз возвращалась в город. Но в городе она не переносила ни разговоров со мной, ни моего присутствия. Я сама была инициатором разговоров, стараясь не замечать ее реакции. Но вместо того чтобы как–то ответить мне, она отворачивалась от меня. Я часто посылала к ней свою карету, желая, чтобы она приехала и провела вместе со мной денек–другой в провинции. Но она отсылала карету назад безо всякого ответа. Если же я проводила здесь несколько дней подряд, не посылая ей кареты, она жаловалась на меня вслух. Словом, все, что я делала из желания ей угодить, лишь озлобляло ее, ибо это допускал Бог. В целом она имела доброе сердце, но его не было видно за сложным характером. Я не перестаю думать, что, все–таки, многим ей обязана. Однажды празднуя вместе с ней Рождество, я сказала ей с сильным чувством: «Мама, в этот день родился Царь мира, дабы принести этот мир нам. Во имя Его я молю вас о мире».
Я думала, что коснулась ее сердца, хоть она и не подала вида. Священник, с которым я ранее встречалась дома, будучи слишком далек от того, чтобы укреплять и утешать меня, говорил, что я не должна мириться с некоторыми вещами и, тем самым, только ослаблял меня, причиняя мне новые страдания. У меня не было достаточно власти, чтобы увольнять кого–либо из домашней прислуги, какими бы плохими или преступными они ни были. Как только кого–то из них предупреждали о возможном увольнении, свекровь тут же становилась на их защиту, и в дело вмешивались все ее друзья. Когда я уже готова была уйти, один достойный господин из числа знакомых моей свекрови, услышал о моем уходе. Он всегда относился ко мне с уважением, хоть и не осмеливался показывать это открыто. Теперь он очень боялся, чтобы я не уехала из города, ибо он полагал, что вся округа много потеряет, лишившись моих пожертвований. Он решил поговорить с моей свекровью, применив всю мягкость, на которую только был способен, так как он хорошо ее знал. После этой беседы, она сказала, что не прогоняет меня, но если я уйду, она не будет меня удерживать. После этого он пришел встретиться со мной и хотел, чтобы я попросила у нее прощения, дабы доставить ей этим удовлетворение. Я сказала ему, что готова извиниться хоть и сотню раз, но я не знаю, что именно во всех моих поступках вызывало ее раздражение. Однако даже не в этом было все дело, ибо я нисколько на нее не жалуюсь. Я просто считаю неразумным продолжать житье ней, причиняя ей боль. Мое решение вызвано единственно желанием способствовать ее благу. Тем не менее, он пошел вместе со мной в ее комнату. Там я сказала ей, что прошу у нее прощения, и если я когда–либо вызвала ее недовольство, то это никогда не было моим намерением. Теперь в присутствии джентльмена, который является ее другом, я прошу, чтобы она сказала правду. Она сказала: «Я не тот человек, который будет терпеть оскорбления, и моя жалоба против вас лишь в том, что вы меня не любите и желаете моей смерти». Я ответила ей, что подобные мысли вовсе мне не свойственны. Я настолько от них далека, что буду лишь рада продлить дни ее жизни, проявляя наилучшую заботу и внимание, ибо моя привязанность к ней искренняя. Но она никогда не сможет поверить в это, до тех пор, пока будет слушать людей, которые клевещут на меня, какие бы свидетельства своей любви я бы ей не представляла.