Несмотря на то, что это и не применимо к какому–либо конкретному состоянию в жизни Иисуса Христа, в результате душа облекается во все черты Его образа. Нечистая и эгоистичная, она очищается как золото в плавильне. Ранее исполненная своих собственных суждений и собственной воли, теперь повинуется как дитя и более не находит воли в себе самой. Ранее она была готова бороться за всякий пустяк, теперь же тотчас уступает. И делает это не с колебанием и мучением, практикуя добродетель, но так как если бы это было естественной наклонностью. Ее собственные пороки исчезли. Это творение, ранее такое тщеславное, теперь не любит ничего кроме бедности, малости и смирения. Прежде она себя ставила выше других, теперь же других видит выше себя, обладая безграничным милосердием к своему ближнему. Она несет бремя его недостатков и слабостей, желая победить его любовью, что раньше было возможно лишь с приложением огромных усилий. Ярость волка становится кротостью ягненка. В течение всех моих испытаний и лишений я не искала отрады или передышки. Я не хотела ничего знать и видеть кроме Иисуса Христа. Моя комната служила мне моим единственным развлечением. Даже если рядом со мной была бы королева, которую я никогда не видела, и которую я достаточно сильно желала бы видеть, мне стоило только открыть глаза, и поискать ее взглядом, но я не делала этого. Я обожала слушать пение других людей, однако, хоть мне однажды и случилось четыре дня находиться в обществе той, которая слыла в мире обладателем лучшего голоса, я ни разу не попросила ее спеть. Это ее весьма удивило, ибо ей было известно, что, зная ее имя, я должна знать также и о чарующем великолепии ее голоса.
Однако я проявила некоторую неверность, спрашивая, в чем другие обвиняют меня. Я встретилась с одним человеком, который сообщил мне все. Хоть я и не подавала вида, но это послужило только к моему умерщвлению. Я поняла, что мое «я» еще слишком жизнеспособно. Я никогда не смогу рассказать о моих бесчисленных страданиях. Но число Божьих благостей настолько их превосходило и поглощало, что теперь я их больше не вижу. Странное безумие моего воображения в течение этих семи лет причиняло мне более всего страданий. Оно не давало мне покоя особенно последние пять лет. Мои чувства содействовали этому.
Я больше не могла закрывать глаза в церкви. Таким образом, держа все свои ворота и пути открытыми, я была как виноградник, отданный на разграбление, ибо та изгородь, которую устроил отец, была разрушена. Я видела всякого, кто заходил и выходил, и замечала все, происходящее в церкви. Ибо та же самая сила, что привлекла меня к внутреннему созерцанию, казалось, толкала меня к внешней рассеянности. Обремененная лишениями, отягченная гнетом и постоянно сокрушаемая крестными страданиями, я думала лишь о том, чтобы дни моей жизни, наконец, закончились. Во мне больше не оставалось надежды выбраться. Но, несмотря на все это, я думала, что в вечности я имею изобилие благодати и спасение, которое мы получили благодаря ней. Я стремилась только к тому, чтобы делать для Бога все, что в моих силах, хоть и боялась, что не смогу любить Его в достаточной мере. Видя то счастливое состояние, которого я лишилась, я желала в благодарности служить Ему, несмотря на то, что себе самой я представлялась жертвой приговоренной к закланию. Иногда воспоминание о счастливом периоде моей жизни вызывало у меня тайные желания дать своему сердцу расцвести и восстановить свои силы. Но я немедленно чувствовала себя отброшенной назад в глубину бездны, ибо полагала, что нахожусь в состоянии, которое заслуживают неверные души.
Мне казалось, мой Бог, что я навсегда отвергнута от Твоего взора, как и от взора всех остальных людей. Мое состояние со временем становилось все более мучительным. Но я перестала это чувствовать, и моя нечувствительность казалась мне последним сопротивлением ветхой природы. Моя холодность казалась мне холодностью смерти.
Это было действительно так, мой Бог, поскольку я умерла для самой себя, чтобы всецело жить в Тебе и в Твоей драгоценной любви. В заключение моего повествования, я должна сказать, что моя служанка пожелала стать монашкой ордена Варнавитов. Я написала об этом Отцу де ля Моту. Он ответил мне, что я должна обратиться к Отцу де ля Комбу, который в то время был настоятелем Варнавитов в Тононе. Это обстоятельство обязало меня обратиться к нему.