Я не нашла, как и подозревала, подходящего места для своей дочери в Тононе. Я себя сравнивала с Авраамом, когда ему нужно было принести в жертву своего сына. Отец Ля Комб говорил мне: «Приветствую тебя, дочь Авраама!» Но я находила мало утешительного в том, чтобы оставить ее, и в го же время не могла держать ее при себе, так как у нас не было места. Те маленькие девочки, которых они взяли, чтобы воспитывать их в Католическом духе, были все совершенно разные и к тому же имели вредные привычки. Я считала, что будет ошибкой оставить ее там. В этом месте было слишком много серьезных испытаний, таких как языковая проблема в стране, где едва кто–нибудь знал французский, и еда, которую она не могла есть, ибо она очень отличалась от нашей. Во мне пробудилась вся моя нежность к ней, и я считала себя орудием ее гибели. Я переживала подобное тому, что переживала Агарь, когда она оставила своего сына Измаила в пустыне, дабы не видеть его смерти. Я думала, что даже если я осмеливаюсь подвергать себя лишениям, то я обязана, по крайней мере, оградить от них свою дочь. Мне казалось, что утрата ею возможности образования и, может быть, даже лишение жизни являются неизбежными. Все в ее жизни было окутано мраком. Обладая такими естественными дарованиями и способностями, она могла бы вызывать у людей восхищение, если бы ее воспитание проходило во Франции. Там бы она могла иметь такие партии в браке, о которых не смогла бы и мечтать, находясь в этой бедной стране, в которой она не найдет достойного себе предназначения, даже если после болезни станет на ноги. Здесь она не могла есть ничего из предлагаемых ей блюд. Все что поддерживало ее существование, это был малоприятный и невкусный бульон, который я силой заставляла ее есть. Мне казалось, что я и есть второй Авраам, занесший над ней нож для убийства. Наш Господь мог бы заставить меня принести Ему эту жертву, не давая при этом никакого утешения. Лишь ночью я давала выход своей печали, в которую я была целиком погружена. С одной стороны, я представляла себе скорбь ее бабушки. Когда она узнает о смерти девочки, то будет обвинять меня и мое решение увезти от нее ребенка. Затем также все родственники будут упрекать меня в этом поступке. Те природные дарования, которыми она была наделена, теперь были подобны заостренным стрелам, вонзавшимся в меня. Я думаю, что Бог назначил мне эти испытания, чтобы очистить меня от той человеческой привязанности, которая все еще жила во мне. После моего возвращения от Урсулинок в Тойоне, я узнала, что ее питание было изменено. Теперь ей давали подходящую пищу, в результате чего она в скором времени выздоровела.