«Здесь, в Калькутте, после кремации в десять утра мне в живом величии явился Лахири Махасая».
Свами Пранабананда — «святой с двумя телами» — также поведал мне детали собственного высокого переживания.
"За несколько дней до того как Лахири Махасая оставил тело, — рассказал мне Пранабананда во время посещения школы в Ранчи, — я получил от него письмо с просьбой сразу выехать в Бенарес. Но я задержался, ибо сразу выехать не мог. Занимаясь приготовлениями к поездке, в десять часов утра я вдруг, к своей радости, увидел сияющую фигуру моего гуру.
— Зачем спешить в Бенарес? — улыбаясь, сказал Лахири Махасая. — Ты больше не найдешь меня там.
Когда до меня дошел смысл его слов, от горя я разрыдался, думая, что вижу его лишь в видении. Учитель приблизился ко мне с утешением.
— Вот, коснись моего тела, — сказал он. — Я живой, как всегда. Не плачь, разве я не всегда с тобой?"
Из уст этих трех великих учеников выяснялась история чудесной истины: в десять часов утра, день спустя после того, как тело Лахири Махасая было кремировано у священного Ганга, воскресший учитель в разных городах в настоящем, но преображенном теле явился пред тремя учениками.
"Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертное, тогда сбудется слово написанное: «поглощена смерть победою». «Смерть! где твое жало? Ад! где твоя победа?»[318]".
«Америка! Наверняка эти люди — американцы!» — подумал я, когда перед моим внутренним взором прошло панорамное видение западных лиц[319].
Погруженный в медитацию, я сидел за какими-то пыльными ящиками в кладовке школы в Ранчи[320]. В эти беспокойные годы трудно было найти уединенное местечко.
Видение продолжалось: множество людей, внимательно глядя на меня, прошли подобно актерам по сцене сознания.
Дверь кладовки отворилась: как обычно, один из ребятишек обнаружил мое укрытие.
— Пойди сюда, Бимал, — весело сказал я. — У меня для тебя новость: Господь призывает меня в Америку!
— В Америку? — мальчик повторил мои слова таким тоном, как будто я сказал — «на луну».
— Да! Я уезжаю в Америку, открывать Америку, как Колумб. Он думал, что нашел Индию; определенно между этими двумя странами существует кармическая связь!
Бимал умчался прочь, вскоре вся школа была сбита с толку известием этой двуногой газеты.
— Я знаю, вы будете хранить всегда на высоте идеалы воспитания йоги Лахири Махасая, — сказал я. — Я буду часто вам писать. Бог даст, я когда-нибудь вернусь.
На моих глазах были слезы, когда я бросил последний взгляд на ребят и озаренные солнцем земли Ранчи. Я знал, что ныне завершился определенный период моей жизни, с этого времени я буду обитать в далеких странах и выехал в Калькутту через несколько часов после видения. На следующий день от одного бенгальского друга я получил приглашение быть делегатом от Индии на Международном Религиозном Конгрессе, собиравшемся в этом году в Бостоне под покровительством Американской Унитарианской Ассоциации
Моя голова пошла кругом, и я разыскал учителя в Серампуре.
— Гуруджи, меня только что пригласили выступить на религиозном конгрессе в Америке. Ехать мне или нет?
— Все двери для тебя открыты, — просто ответил Шри Юктешвар. — Теперь или никогда.
— Но, господин, — сказал я с тревогой, — что я знаю о публичных выступлениях? Я редко читал лекции, а по-английски — никогда
— По-английски или не по-английски, но твои слова о йоге должны услышать на Западе.
Я засмеялся.
— Но, дорогой гуруджи, я думаю, американцы едва ли станут изучать бенгали. Прошу вас благословить меня на попытку взять барьер английского языка[321].
Когда я осторожно сообщил новости о своих планах отцу, он был поражен. Ему Америка казалась невероятно далекой, он боялся, что никогда больше не увидит меня.
— Как ты сможешь поехать? — спросил он. Поскольку всю мою жизнь расходы на мое воспитание с любовью нес он, то, несомненно, надеялся, что этот вопрос поставит преграду в осуществлении сообщенного ему.
— Господь, безусловно, будет финансировать меня. — Ответив так, я подумал о подобном же ответе, который давным-давно дал брату Ананте в Агре. И безо всякой подоплеки добавил: — Отец, может быть, Бог внушит тебе помочь мне.
— Нет, никогда! — Он с жалостью посмотрел на меня.
Поэтому я был весьма удивлен, когда на следующее утро он вручил мне чек на большую сумму.
— Я даю тебе эти деньги, — сказал он, — не как отец, я как ученик Лахири Махасая. Поезжай же в эту далекую страну Запада, распространяй там не связанное с религией учение
Я был бесконечно тронут самоотверженностью, с которой отец смог быстро справиться со своими личными желаниями. В эту ночь он осознал истину, что никакое заурядное желание не было мотивом моей поездки.
— Может, мы уже не встретимся в этой жизни, — с грустью сказал отец, которому в то время было шестьдесят семь лет.
Какая-то интуитивная уверенность заставила меня ответить:
— Несомненно, Господь еще сведет нас вместе.