Собираясь покинуть учителя и родину ради незнакомых берегов Америки, я испытывал немалую тревогу, ибо приходилось много слышать о материалистической атмосфере Запада, весьма отличной от духовной почвы Индии, многие века проникнутой аурой святых.
«Восточный учитель, который решается на атмосферу Запада, — думал я, — должен быть смелее, чем решившийся на испытание лютых гималайских холодов!»
Однажды рано утром я начал молиться с твердым решением не останавливаться, пока не услышу голос Божий, даже если умру. Я жаждал Его благословения и уверенности, что не потеряюсь в тумане современного утилитаризма. Сердце мое готово было на поездку в Америку, но прежде еще раз решило получить божественное соизволение.
Я молился, молился, заглушая вздохи. Ответа не было. Моя безмолвная просьба возрастала в мучительном крещендо, пока к полудню не достигла зенита, — голова больше не могла выдержать бремени мук. Если б я со все возрастающей глубиной внутренней страсти воззвал еще хоть раз, мне кажется, голова моя разлетелась бы вдребезги.
В этот момент из вестибюля, примыкающего к комнате на Гурпар Роуд, в которой я сидел, донесся стук. Отворилась дверь, и я увидел молодого человека в странном одеянии отреченного. Он вошел, закрыв за собой дверь, и, отказавшись от моего приглашения сесть, показал жестом, что желает беседовать со мной стоя.
«Должно быть, это Бабаджи!» — подумал я, изумленный, ибо у этого человека были черты молодого Лахири Махасая. Он ответил на мою мысль.
— Да, я — Бабаджи, — мелодично сказал он на хинди. — Отец наш Небесный услышал твои молитвы. Он велел мне сказать тебе: последуй веленью гуру и поезжай в Америку. Не бойся, ты будешь под защитой.
После волнующей паузы Бабаджи снова обратился ко мне:
— Ты тот, кого я избрал для распространения провозвестия
Я не сказал ничего, потрясенный благоговейным трепетом от его присутствия и глубоко тронутый тем, что из его собственных уст услышал, что он направил меня к Шри Юктешвару. Я простерся перед бессмертным гуру. Он милостиво поднял меня с пола. Рассказав многое о моей жизни, он дал кое-какие личные указания и сказал несколько сокровенных пророчеств.
—
Одним величественным взглядом учитель наэлектризовал меня светом своего космического сознания.
Через некоторое время Бабаджи направился к двери.
— Не пытайся следовать за мной, — сказал он, — ты не сможешь этого сделать.
— Бабаджи, прошу, не уходи! — восклицал я. — Возьми меня с собой!
— Не сейчас. Как-нибудь в другой раз, — ответил он оглянувшись.
Охваченный трепетом, я не услышал его слов и, попытавшись последовать за ним, обнаружил, что ноги как бы приросли к полу. Бабаджи от двери бросил последний теплый взгляд, поднял руку в виде благословения и вышел, сопровождаемый моим прикованным к нему жадным взглядом.
Через несколько минут ноги освободились. Я опустился на пол и вошел в глубокую медитацию, непрестанно благодаря Бога за то, что Он не только ответил на молитву, но и благословил на встречу с Бабаджи. Все мое тело как бы светилось от прикосновения этого древнего, вечно юного учителя. У меня давно было пылкое желание увидеть его.
До сих пор я никому никогда не рассказывал историю этой встречи с Бабаджи. Оберегая как самое святое из своих человеческих переживаний, я хранил ее в сердце. Но мне пришла мысль, что читатели моей автобиографии будут более склонны поверить в реальность уединенного Бабаджи с его интересами к миру, если я расскажу, что видел его своими глазами. Я помог одному художнику нарисовать подлинный портрет йоговского Христа современной Индии, который и приводится в этой книге.
Вечер накануне моего отбытия в Соединенные Штаты я провел в святом присутствии Шри Юктешвара.
— Забудь, что ты родился среди индусов, и в то же время не перенимай всех американских обычаев. Возьми лучшее от обоих народов, — в спокойной мудрой манере сказал учитель. — Будь самим собой, дитем Божьим. Ищи и вбирай лучшие качества всех твоих братьев, рассеянных по всей земле в разных расах.
Затем он благословил меня:
— Все, кто придет к тебе в поисках Бога и с верой, — получат помощь. Когда ты посмотришь на них, духовный ток, текущий из твоих глаз, проникнет в их мозг и изменит материальные привычки, сделает их более чувствующими Бога. Твой жребий — привлекать искренние души — очень хорош, — продолжал он. — Куда бы ни лежал твой путь, ты найдешь друзей, даже если это будет в пустыне.