«Нет, Йогананда, — подумал я, опечалившись на мгновенье, — эта жизнь скитаний по берегам Ганга, — не для тебя».
После того, как садху рассказал мне о некоторых своих духовных постижениях, я задал ему неожиданный вопрос:
— Вы описываете то, что прочли в Писаниях, или то, что внутренне пережили сами?
— Частично это взято из книг, — ответил он с откровенной улыбкой, — частично из опыта.
Осчастливленные посещением, мы просидели немного времени в безмолвной медитации. Расставшись со святыми, я сказал мистеру Райту: «Это царь, восседающий на троне из золотой соломы».
Вечером мы пообедали под звездами на земле Мела. Мы ели с листьев, сколотых вместе веточками. Мытье посуды в Индии сведено к минимуму!
Прошло еще два дня замечательной
Целью моих розысков свами Кешабананды было получить помощь в работе над этой книгой. Я никогда не забывал поручения Шри Юктешвара написать книгу о жизни Лахири Махасайа. Во время моего пребывания в Индии я пользовался любой возможностью, чтобы установить контакт с родственниками и учениками, учившимися лично у Йогаватара. Делая подробные и обширные записи их рассказов, я сверял факты и даты, собирая фотографии, старые письма и документы. Мой портфель с материалами о Лахири Махасайа стал увеличиваться в объеме: со страхом я понял, что мне предстоит тяжкий авторский труд. Я молился о том, чтобы оказаться достойным роли биографа этого колоссального гуру. Некоторые его ученики опасались, что в биографических заметках жизнь и деятельность их учителя будет преуменьшена или неправильно истолкована.
«Едва ли вам удастся в холодных словах воздать должное всей жизни воплощенного божества», — заметил мне однажды Панчанон Бхаттачарья.
Другие близкие ученики также были удовлетворены тем, что образ Иогаватара оставался скрытым в их сердцах, как образ бессмертного наставника. Тем не менее, постоянно размышляя о предсказании Лахири Махасайа относительно его биографии, я не пропускал ни одной возможности собрать и уточнить факты, касающиеся его внешней жизни.
Свами Кешабананда тепло приветствовал нас в своем ашраме, называвшемся Катайони Пейтх и находившемся в Бриндабане. Ашрам представлял собою внушительных размеров кирпичное здание с массивными черными колоннами, расположенное в прекрасном саду. Свами сейчас же ввел нас в гостиную, украшенную увеличенным портретом Лахири Махасайа. Свами приближался к девяностолетнему возрасту, но его мускулистое тело излучало силу и здоровье. Длинноволосый, с белоснежной бородой и глазами, сверкавшими радостью, он казался подлинным олицетворением типа древнего патриарха. Я сообщил ему о том, что хочу упомянуть о нем в своей книге об индийских учителях.
— Расскажите мне, пожалуйста, что-нибудь из раннего периода вашей жизни, — улыбнулся я с молящим видом: великие йогины часто необщительны. Кешабананда сделал жест, выражающий смирение.
— В моей жизни так мало внешних событий. Практически вся она прошла в уединении Гималаев. Я путешествовал пешком из одного тихого убежища в другое. Некоторое время я содержал небольшой ашрам за Хардваром, со всех сторон окруженный рощей из высоких деревьев, и его редко посещали путники, так как он был со всех сторон окружен норами кобр. — При этих словах Кешабананда усмехнулся. — Позже разлившийся Ганг смыл ашрам вместе с кобрами. Тогда мои ученики помогли мне построить вот этот бриндабанский ашрам.
Кто-то из нас спросил свами, как он предохранял себя от гималайских тигров[364]. Кешабананда покачал головой:
— В этих высоких местах, пронизанных духовными излучениями, — промолвил он, — никакие звери не беспокоят йогинов. Как-то в джунглях я неожиданно наткнулся на тигра. Я внезапно вскрикнул — и зверь просто окаменел.
Свами опять усмехнулся, вспомнив об этом происшествии.
— Иногда я выходил из своего уединенного убежища, чтобы посетить моего гуру в Варанаси. Он все подшучивал над моим беспрестанным скитанием по пустынным местам Гималаев.
«Линии на твоей ноге свидетельствуют о страсти к бродяжничеству, — сказал он мне однажды. — Я рад, что священные Гималаи достаточно обширны, чтобы поглотить тебя».
— Много раз, — продолжал Кешабананда, — до своей смерти и после нее Лахири Махасайа появлялся передо мной в телесной форме. Для него нет недоступных высот в Гималаях.