Любое занятие религией или философией подразумевает психологическую дисциплину, то есть метод гигиены ума. Разнообразные чисто физические упражнения в йоге[189] имеют в виду также физиологическую гигиену, которая выше обычной гимнастики и обычных дыхательных упражнений, поскольку она является не просто механической или научной, но и философской. Тренируя разные части тела, она объединяет их со всем духовным целым, как это явствует, к примеру, из упражнений
Занятие йогой… было бы бесплодно без тех идей, на которых она базируется. Она сочетает телесное с духовным необычайно полным образом…
Я вполне в состоянии поверить, что на Востоке, где развились эти идеи и упражнения и где за несколько тысячелетий непрерываемая традиция создала необходимый духовный базис, йога является совершенным и подходящим методом сплавления тела с умом так, что они становятся едины, и это вряд ли подлежит сомнению. Это единство создает психологическое расположение, делающее возможным достижение такой интуиции, которое выходит за переделы сознания…
Поистине близок тот день, когда на Западе науку внутреннего самоконтроля найдут столь же необходимой, как и внешнее покорение природы. Наш новый атомный век еще увидит, как отрезвится и расширится человеческий разум от неоспоримой ныне научной истины, что материя — это в действительности сгусток энергии. Человеческий разум может и должен освободить свои внутренние энергии, значительно более великие, чем те, что находятся в камнях и металлах, чтобы ныне отпущенный с привязи материальный атомный гигант не обратился к миру с бессмысленным разрушением. Одним косвенным благом от озабоченности человечества атомным оружием, вероятно, является рост практического интереса к науке йоги[190], — поистине являющейся «бомбоубежищем».
«Ананта не жилец, время его кармы в этой жизни истекло». Эти безжалостные слова достигли моего внутреннего сознания, когда однажды утром я сидел в глубокой медитации. Вскоре после вступления в Орден Свами я посетил место своего рождения Горакхпур в качестве гостя старшего брата Ананты. Внезапная болезнь приковала его к постели, и я с любовью ухаживал за ним.
Мрачное внутреннее заявление наполнило меня печалью. Я почувствовал, что больше не могу оставаться в Горакхпуре только для того, чтобы увидеть, как на моих глазах умирает брат, а я ничем не могу помочь. При весьма критическом отношении ничего не понимающих родственников я оставил Индию с первым попавшимся судном, совершавшим круиз вдоль берегов Бирмы и по Китайскому морю в Японию. Я остановился всего на несколько дней в Кобе. На сердце было слишком тяжело, чтобы заниматься осмотром достопримечательностей.
На обратном пути в Индию судно зашло в Шанхай. Там корабельный врач доктор Мишра провел меня по нескольким антикварным лавкам, где я выбрал разные подарки для Шри Юктешвара, своей семьи и друзей. Для Ананты приобрел большой сувенир из резного бамбука. Едва китаец подал его мне, как я выронил сувенир на пол, воскликнув: «Я купил это для моего дорогого умершего брата!»
Меня охватило какое-то ясное сознание, что его душа только что освободилась, уйдя в Бесконечность. Палка при падении символично резко треснула, и я со слезами написал на бамбуке: «Для моего любимого Ананты, ныне отошедшего».
Мой спутник, доктор Мишра, наблюдал происходящее с сардонической усмешкой.
— Сдержите слезы, — заметил он. — Зачем их лить, прежде чем вы не убедились, что он действительно умер?
Когда наше судно прибыло в Калькутту, рядом вновь был доктор Мишра. На пристани меня встретил младший брат Бишну.
— Я знаю, что Ананта ушел из этой жизни, — сказал я Бишну прежде, чем тот заговорил. — Скажи, пожалуйста, нам с доктором, когда это случилось?
Бишну назвал ту самую дату, когда я покупал в Шанхае сувениры.
— Вот это да! — воскликнул доктор Мишра. — Что можно сказать по этому поводу? Профессора должны добавить к медицинскому курсу, который и так уже довольно велик, годичный курс по изучению телепатии!
Когда я вошел в наш дом, отец тепло обнял меня.
— Ты приехал, — сказал он нежно. Две крупных слезы катились по его лицу. Обычно сдержанный, он никогда не проявлял ко мне таких знаков привязанности. Внешне суровый, внутренне он был мягкосердечен, как мать. В семейных отношениях он соединял в себе и отца, и мать.
Вскоре после смерти Ананты моя младшая сестра Налини, исцелившись божественным образом, была возвращена от врат смерти. Прежде чем рассказать эту историю, я немного коснусь некоторых предшествующих эпизодов ее жизни.
В детстве наши взаимоотношения с Налини были не из лучших. Я был очень худ, она еще худее. По какому-то неосознанному побуждению, которое психиатрам нетрудно будет распознать, я частенько дразнил сестру, называя ходячим скелетом. Ее резкие ответы были тоже проникнуты черствой прямотой раннего детства. Иногда вмешивалась мать: легким шлепком мне по уху, как старшему, она на время прекращала ссору.