Я взял ее за руку, и мы вышли из магазина, перешли улочку и вошли в небольшую парфюмерную лавку, что на углу улицы и переулка. Не раз я покупал здесь что-нибудь для Алисы: лак, хорошее импортное мыло, духи. Выберу что-нибудь и для своей знакомой, Алиса простит.
Нам повезло. На прилавок как раз выставили какие-то заграничные духи, наверное, дефицитные: покупателей было немного, но брали их хорошо.
— Какие? — спросил я свою спутницу, кивнув на прилавок. Стояли духи нескольких сортов.
Она пожала плечами.
Я беспомощно посмотрел на продавщицу, спрашивая у нее совета, и она, рассмеявшись, сказала, указывая на золотистый флакон:
— Возьмите вот эти. Вашей девушке подойдут.
— Нет, тогда уж лучше эти, — вмешалась Саша. — Тогда уж лучше их.
— Как хотите, — обиделась продавщица. — Платите в кассу.
Я заплатил, взял коробочку и протянул ее Саше. Она неторопливо распечатала ее, открыла притертую пробку и, потянув запах своим милым носиком, помочила мизинчик и задела им мою и свою мочки ушей.
— Хорошие, — улыбнулась она. — Но какие-то грустные. Узнаешь?
Я пожал плечами: вроде бы ничего, тебе виднее. Не из самых дорогих, конечно. Но и не из самых дешевых. На большее бы меня все равно не хватило, не миллионер. Она попросила меня пока положить духи к себе — сумочку она оставила дома.
— Давай сходим еще раз к Пушкину, а? — жалобно попросила она, заглядывая мне в глаза. — Давно не была у него. Он уже, наверное, обижается, ведь он меня всегда ждет.
Мы пошли на площадь и немного постояли у поэта.
— Ах, надо же было купить цветов, мы проходили — как я не сообразила! Я никогда не прихожу к нему без цветов, никогда. Ах, ладно, теперь все равно, пошли…
Она спустилась в переход и попросила обождать ее. Она быстро.
Она исчезла в переходе, провалилась как сквозь землю. Я долго ждал ее наверху, спускался и несколько раз переходил улицу, искал на той стороне. Ее не было нигде. Она пропала.
Я взобрался на мраморный парапет и долго стоял так, надеясь, что она меня заметит. Может, она просто забыла обо мне? С ней это бывало. Или решила подшутить надо мной, разыграть, а сама уже давно дома? Но ведь у нее нет ключей.
Уже давно смерклось, я брал на углу одно за другим ореховое мороженое и незаметно для себя проглатывал его, взобравшись на тумбу перехода. Может, она встретила кого-нибудь и все-таки забыла обо мне? Пусть лучше будет так, лишь бы с ней ничего не случилось. Только бы с ней ничего не случилось.
Тревожное, одинокое чувство нарастало во мне, грызло меня, я чувствовал себя виноватым. Я опять вспомнил про ключи — неужели я все-таки взял их? С ужасом я погрузил руку в карман и узнал, что они там. Значит, она знала, что говорила. Предчувствие непоправимого охватило меня.
Наконец меня согнали с моего пьедестала.
— Соперничаете с поэтом, молодой человек? — строго улыбнулся милиционер и взял под козырек. Я сказал, что у меня болит горло.
Тогда я поехал домой. Я сказал «домой»? Неужели я уже так привык к ней, что ее дом называю своим? Не знаю. Во всяком случае, роднее дома у меня до сих пор не было. Я разбил последнюю десятку, взял еще мороженого, сел в такси и помчался к ней, чувствуя себя больным и разбитым. Разноцветное неоновое пламя реклам проносилось справа и слева.
Я надеялся, что она все-таки дома. Увы. Меня встретила темнота и тишина квартиры. Я стал звонить на студию, никак не мог дозвониться, и, когда все-таки дозвонился, было уже совсем поздно, и мне ничего вразумительного сказать не могли. «Звоните завтра», — пропел женский голос — и понеслись гудки. Я не находил себе места. Интуиция подсказывала мне какую-то опасность. Но, несмотря на тревогу, меня страшно клонило ко сну. Я сидел с обмотанным горлом в кресле и дремал. Проснувшись, я принял душ и пошел на кухню заваривать кофе. За целый день мы, кажется, ничего с ней не съели. Кроме мороженого, от которого теперь у меня пухнет горло. И еще она дала мне где-то на улице карамель — вытащила из своей шубки, и мы разделили с ней конфету. Я вспомнил капельку темной начинки на ее губах.
Включив свет, я увидел письмо — сложенные вчетверо и снова расправленные листки, придавленные по диагонали ножом. Письмо было написано на клетчатой школьной бумаге, красным шариковым карандашом. Я взял и прочитал его.
«Все, казалось, говорило за то, что человечество на пороге больших открытий. Не раз, казалось, мы приближались к какому-то невидимому пределу знания — и вновь откатывались назад, как будто все время что-то мешало нам, тормозило наше развитие, вело вспять. Мы больше не можем ждать. К сожалению, на открытия уходят годы исканий, проверок и доказательств, а время сейчас такое, что медлить нельзя.
Представители Высшего Разума, с которыми у меня с февраля прошлого года постоянная телепатическая связь, просили меня написать Вам это письмо.
