Все-таки я обнял ее. Проводил обратно до подъезда — и обнял. Она упиралась мне своими острыми кулачками в грудь, исполняя свой последний долг, кося, как испуганная лань, глазами, но в общем не сопротивляясь.
— Эй, Аглая! Ты что там? Пропала? Тут такая передача! — выглянул в окно и заорал на весь квартал Адидас.
— Идиот, весь двор разбудит, — ужаснулась она, оторвавшись от моих губ, и затем уже, насильно возвращенная в действительность, поцеловала меня прощально бесстрастно, истинно сестринским поцелуем. Сложила, как она это, бывало, делала раньше, две половинки разбитого ею же поцелуя — увы, теперь уже не подходившие друг другу.
— Прощай, Роберт, все. Тема, сам видишь, исчерпана, — выпорхнула она из моих рук и застучала пластмассовыми панталетами по лестнице — и скрылась навсегда, тут же, прямо на глазах, переходя в мое воспоминание — из тех, что не причинят боли.
— Привет там тете Саре! — хохотнула она еще откуда-то сверху, как бы вдогонку нашей памяти и самой себе.
— Прощай, — сказал я, когда щелкнула ее дверь. — Моя милая, озороватая Аглая, моя деловитая, придуманная бухгалтерша. Грустная моя, августовская женщина, женщина моей осени, прощай. Я буду тепло вспоминать о тебе.
Потому что жизнь, видите ли, всегда переходит в наше воспоминание с обратным знаком.
Я отошел немного от дома и посидел на скамейке, приводя в порядок свое настоящее. Потом встал и, поправляя свои развязавшиеся шнурки, не удержался и взглянул на ее окна. Они были пусты и темны. Она рассказывал ей, наверное, о десантниках. Или они смотрели какую-нибудь интересную телепередачу.
Я сглотнул комок и вышел на Сретенку. Ветер гнал по дороге листья. Спешили последние прохожие. Так вот как, оказывается, мы возвращаемся к своим любимым? Я дошел до Колхозной и нырнул в метро.
По дороге я разработал и утвердил окончательный вариант моего маршрута по историческим местам столицы — на тот случай, если бы Алисе вздумалось поинтересоваться им.
Достаточно ли я скомпрометировал себя? Я думаю. Краска заливает мое лицо. Прерывается дыхание. Теснит грудь. Нет мне снисхождения!
Читатель смущен, раздавлен. На что надеяться, куда идти? Кто из них настоящий, кто — выдуманный? Саша или Аглая — Аглая или Саша? Кто есть кто? Зачем все это, когда…
Выше голову, читатель! Сейчас я сделаю что-нибудь и для тебя.
Теперь я себя реабилитирую.
Реабилитируемый стоял вытянувшись, руки по швам, выслушивая приго… тр-р! — постановление о реабилитации, реабилитация была подобна приговору.
Подобно приговору, реабилитация была так же лапидарна — и так же не терпела никаких возражений. Потому что всякий реабилитируемый есть в то же время и обвиняемый — реабилитируют-то все-таки обвиненного. Обе стороны чувствуют это и ведут себя согласно протоколу.
Итак, реабилитируемо-приговариваемый стоял, вытянув руки по швам, и все слушаемое им слышалось как бы не им, а кем-то другим, третьим (чем и была, собственно, вызвана форма третьего лица): резкие, отрывистые слова (скрипучий голос, канцелярская интонация) доносились до него сквозь пелену ватных звуков, и в прострации остановившегося времени он следил теперь только за тем, чтобы его не стало больше, чем два, — третий уже отделялся от второго.
Молодой человек по имени Роберт, лет тридцати пяти, болезнен и все-таки моложав, приехал в Москву в командировку. Командировка затянулась, и он очень скучал по своей жене Алисе. Каждый день он писал ей по нескольку писем — но сам не получил ни одного. Каждый день, по нескольку раз, он бегал на Центральный телеграф, вставал в длинную очередь к окошку выдачи корреспонденции до востребования, но отходил ни с чем. Хотя жена и обещала ему писать. Все попытки дозвониться до нее также не увенчались успехом. Килограммы разменного серебра обретались в его ветхих карманах. Чтобы хоть как-то, хотя бы в мыслях, приблизиться к Алисе (и вот что странно: он тотчас ожидал себе за это награды — в виде письма, разумеется, только в виде письма), он купил ей неплохие французские духи «Madame S.» и тут же опять побежал на почту. Увы. Алиса молчала, конечно.
Он ревновал ее. Сказать правду, она этого заслуживала. Глубоко в душе его было запрятано страшное подозрение (собственно, уже не подозрение, а прочное сознание ее измены — так долго оно пролежало в нем), он забыл о нем, предпочитал не помнить, но он помнил. Теперь это подозрение размножалось в геометрической прогрессии. И остановить его могло только письмо. Но письма не было.
Таковы смягчающие обстоятельства этого дела.
