Не спеша обувшись в свои резиновые сапожки, она выходила во двор, откидывала с ворот крючок, и они со скрипом распахивались. Потом вела за собою людей в сарай, выдавала им ржавые, с насохшей глиной, заступы и, подражая отцу, говорила:
— Вернуть чистыми.
Но инструмент возвращать почему-то всегда забывали, и она, погуляв у свежей могилы, стаскивала его в сарайку сама.
Да, из дому теперь он почти не отлучался. Выходил только во двор по хозяйству, а оно у него постепенно росло. Подрастали уже овцы и поросята, неслись уже в подполье куры. Куры почему-то всегда влезали в подполье с улицы и сносили там свое белое, прохладное, круглое… На кладбище же теперь был полный порядок, и дел там у него почти не было.
Он придвинул еще забор к дому — и дом его теперь оказался внутри кладбища. Так ему казалось как-то законней, надежней и благолепнее. Так ему казалось спокойней. Никто, казалось ему, уже не смог бы теперь посягнуть на его мрачное одиночество: дом его теперь принадлежал к городу мертвых. Да никто его одиночество и не нарушал. Даже верный его друг Петруха стакнулся зачем-то с Вырихой — и пропал.
Он вскопал еще себе по-лагерному перед забором полосу, обнес ее колючим штакетом. Так устраивается в лагере «предзонник» — запретная для зэков зона. Землю он проборонил мелкими деревянными граблями и ни Ирке, ни свиньям ходить туда не разрешал.
По вечерам, когда замолкали в сарае свиньи и Ирка безмятежно спала, он выходил на нагретое за день крыльцо, как-то пугливо, не по-хозяйски, озирался, подкрадывался ползком к штакету и вскакивал вдруг в свою «запретную зону». Потоптавшись там немного, он в два прыжка преодолевал гряду, а затем перемахивал забор.
Совершив «побег», довольный, он курил за оградой и возвращался домой через калитку. Он делал наконец со страстью то, о чем так долго и так напрасно мечталось ему в лагере по ночам, по холодным и склизким чердакам. Сделав же это, он, облегченный, ложился спать.
Утром он надевал на себя ватник, хватал Пирата за цепь и пускал его по вспаханной, затоптанной полосе, по собственному своему следу, и Пират, понимая, что от него требует хозяин, тащил его за собой, рычал, рвал из его рук повод, вынюхивал, пригнув лапы, чернозем и вдруг, с неподдельной злобой, прыгал хозяину на горло, но тут же, сваленный сапогом в живот, отползал. Пират визжал, заискивал, извинялся, но хозяин, потеряв к нему всякий интерес, лишь что-то угрюмо свистал и вправлял выхваченные лохмотья.
Ирка сидела в посылочном ящике на крыльце и отчаянно хлопала в свои звонкие ладоши: ей тоже нравились эти суровые игры.
Он отводил Пирата на место, заборанивал граблями потревоженную землю, выносил Ирке слоеного с салом хлеба, а сам ложился в сапогах на кровать и поворачивался на бок к стенке. Он ложился вспоминать свое прошлое — оно у него, как у всякого, было, — и Ирка не мешала ему.
Он жил тогда вместе с матерью, работал на шахте каталем. На фронт его, как и многих у них в поселке, не взяли: была бронь.
Наверное, Пудов всегда был невесел, друзей у него не было, и особенных компаний он ни с кем не водил. В получку он шел к поселковому ларьку, аккуратно, «из горла», напивался возле него и отправлялся спать. Не то чтобы любил горькую, но так делали все. К тому же он никогда не делал никаких покупок, а потратиться ему хоть на что-нибудь да хотелось. Все деньги он отдавал матери.
Мать у него была жадная, скупая. Воевавшему на фронте отцу она за всю войну отослала пару гнилых овечьих носков да несколько тощих писем. На письма она тоже почему-то скупилась, хотя треуголки ходили бесплатно. Может быть, экономила бумагу — она всегда писала отцу на клочках и обрывках, а если случалось писать на целом листе, то всегда жалась на нем по углам, а лишнее отгибала и отрывала. Но может, просто слова у нее были все на учете: старуха была неразговорчива. И даже когда пришла на барак похоронка, она ничего не сказала, а лишь подумала про себя: «Ну вот, теперь слов от меня никто никаких требовать не будет» — и замолчала совсем. Был он ей нелюбимый, взял ее в девках насильно, но отец приказал: живи — и она жила.
Когда сын приходил хмельной, она стаскивала с него тесные сапоги, с трудом закатывала его на деревянный лежак и вынимала у него из карманов деньги. Деньги Пудов рассовывал по всем, сколько у него было их, карманам — не то чтобы у него было слишком много денег, но просто так было надежней: если до дома он не доходил и сваливался где-нибудь в канаве, то вытаскивали у него обычно только из одного кармана, до других же попросту не добирались.
Мелочь прятала старуха в икону. Открыв стеклянную тяжелую дверку, за которой спасался Николай-угодник, она совала деньги за оклад, за желтое медное сиянье, во всякие щели. Бумажки же хоронила в сундуке.
Куда она берегла их? Он никогда у нее об этом не спрашивал. Знал только ее жадность и ненасытность, от жадности у нее сводило над деньгами руки.
