Война и связанные с ней насилие и убийство с обыденной точки зрения противоречат разуму, ибо последний как будто бы занят созиданием, а все вышеперечисленные формы человеческой деятельности – разрушением. Следствием антропоцентрического взгляда на эту проблему становится растиражированный современными гуманистами стереотип: «Эскалацию насилия, войну может обуздать лишь разум». Однако Воннегут заставляет нас убедиться в том, что война – неизбежный и важный продукт разума. В ее основе лежит тот же принцип осуществления власти, тот же взгляд на мир «извне». Начинающий войну ставит своей целью подчинить мир схеме, активизировать в нем главное для себя, уничтожив или подавив все несущественное, лишнее, не вписывающееся в его проект. Это, если выражаться языком Гегеля, «хитрость разума», которому надоело пребывать в сковывающих подвижность его самосознания формах и ищущего все новые формы структурирования созданного им самим космоса для превращения его в новую систему. Путь к этой системе достаточно примитивен и архаичен.
Схемы, продуцируемые разумом для того, чтобы обуздать хаос, будучи примененными к реальности, оказываются фиктивными и неадекватными. Абсурд лишь с большей силой заявляет о себе, и мир, недавно казавшийся понятным и удачно спроектированным, вдруг предстает перед нами непредсказуемым. Случайность опрокидывает все расчеты и правила:
«Он послал О’Хэйру открытку к Рождеству, и в ней было написано так:
„Желаю Вам и Вашей семье, а также Вашему другу веселого Рождества и счастливого Нового года и надеюсь, что мы снова встретимся в мирном и свободном мире, в моем такси, если захочет случай“.
Мне очень нравится фраза: „если захочет случай“»[479].
Война как осуществленный проект разума нагляднее любой провалившейся концепции демонстрирует абсурдность реальности, несвязность ее компонентов. Замысел войны, претендующей на то, чтобы вернуть действительности порядок, смысл, истину, будучи осуществленным, приводит к обратному: на поверхность вырывается скрытый в мирное время хаос. Вещи, явления, люди сталкиваются, обнаруживая свою изначальную чуждость друг другу. Попытка связать элементы мира, подчинить их единому принципу заставляет их в борьбе за собственную независимость бунтовать, вырываться из схем. Вовлеченность в тело мира (ситуация Воннегута и его персонажа Билли Пилигрима) лишает субъекта преимущественного положения стоящего над вещами властелина и позволяет ему ощутить равноправие всех проявлений жизни и увидеть неоправданность любой концептуализации, в том числе и такой, как война.
Автор «Бойни» предлагает нам возможные варианты идеологического обоснования (оправдания) необходимости военных операций. Речь идет не о нацистском милитаризме: рассуждения на эту тему были бы попросту банальными и затемнили бы существо проблемы. Воннегут-повествователь намеренно говорит исключительно о действиях, предпринятых союзниками, то есть той из противоборствующих сторон, которая, казалось бы, отстаивает истину и справедливость[480]. В центре его внимания – бомбежка авиацией союзников Дрездена, в результате которой погибло свыше 135 тысяч человек, а сам город был полностью стерт с лица земли. Читателю предлагается несколько однотипных попыток оправдать дрезденскую бойню, представить ее как событие,
«И он стал мне рассказывать про концлагеря и про то, как фашисты делали мыло и свечи из жира убитых евреев, и всякое другое.
Я мог только повторять одно и то же:
– Знаю. Знаю. Знаю» (с. 19).