– Архив – странное место. То, что трагически несправедливо считается там последним выбором, противоречит ясности своевременного исхода. Некоторые имеют непреодолимое устремление к такой альтернативе, но это решение не одобряется обществом и не защищено правом приватности. Это незаконно и даже неприлично – сбежать в непредначертанную пору, предать самого себя, уничтожить вероятность продолжения. Для кого-то тяга к самостоятельному завершению – бессильный протест, кому-то нестерпимо больно. Их мучения стараются облегчить в специальных учреждениях.
Мартин молчал, опасаясь, что ответ на каждый следующий вопрос будет все сложнее и неприятнее.
Катр покосился на все еще матово-белую стену, отвернулся от нее, и, всматриваясь в пустоту, размеренно договорил:
– Добровольный уход от самого себя в архивной системе ценностей считается слабостью и непризнанным отчаянием. Ведь далеко не все из этих страдальцев хотят избавиться от сложностей, Мар, кому-то нужно неизмеримо большее.
От жалкой кривой улыбки Катра у Мартина перехватило дыхание. Профессор сдержанно, но с видимой досадой проговорил:
– Еще и этичных инструментов для завершения нет и быть не может. Нужно что-то изобретать, придумывать, скрываться. После последнего проигрыша в этой безысходной игре незавидная история все равно заканчивается пустотой телесной оболочки, нуждающейся в скорбной заботе близких. Чувствуешь разницу, Мартин? Если да, то поймешь, что такое наш последний выбор и почему наличие капсулы покоя все меняет.
– Катр, откуда тебе это известно? Ты говоришь как очевидец или даже участник.
– Давай будем считать, что я говорю как сторонний наблюдатель. Или – потусторонний наблюдатель. – Катр надел очки и испытующе глянул на Мартина, решая, стоит ли заходить настолько далеко в рассуждениях.
Мартин остро ощутил, что сейчас самое время спросить про то важное, не дававшее ему покоя с тех пор, как отец ушел в Архив. Но Катр начал пространно и с явным удовольствием рассказывать про капсулу покоя, про изобретение остановки возраста и этикет, плавно подбираясь к самому интересному – возвратному эффекту.
Мартин почти закричал, торопясь узнать, пока у них еще оставалось немного времени. Он уже чувствовал, как стало трудно дышать разреженным воздухом.
– Катр, капсула покоя это и есть смерть? Уйти навсегда – значит умереть? И почему, черт возьми, за линию Архива могут выйти лишь избранные? – игнорируя последовательность, выпалил он все вопросы на одном выдохе.
– Все просто, дружище, – печально покачал огненно-седой головой Катр. – В Архиве…
Комнату безжалостно залил густой белый свет, и их поглотила тишина. Губы Катра еще шевелились, договаривая ответ на вопрос, почему Мартин никогда вновь не встретится с отцом, но воздух оставался бескомпромиссно глухим: период полной свободы от мира заканчивался. Второй попытки в ближайшее время не добиться никакими заслугами.
Мартин, опасаясь, что не сдержит разочарования и зарыдает, гневно посмотрел на профессора зарычал:
– Катр-р-р, чер-р-р-това училка!
Друзья переглянулись, сотрясаясь от безудержного хохота, как тогда, когда все только начиналось, и молодой автор Идеи цвета увлеченно рассказывал научные байки стажерам, а они ловили каждое слово лектора и дружно смеялись его затейливым шуткам.
– Ну что, доктор Мартин Пост, придется разобраться самостоятельно. Уверен, что тебе это по силам, ты лучший мой ученик, малыш, – растянув тонкие губы в язвительной ухмылке, менторским тоном произнес Катр.
«Надо все-таки взять контакт его дентодизайнера», – запланировал Мартин.
Катр беспечно пообещал Мартину скорую встречу и направился по пустому коридору к ближайшему лифту. Оказавшись в маленькой прозрачной кабинке, он, повинуясь хулиганскому мальчишескому порыву, направил тонкий рычажок управления вверх, отключил ограничение скорости и прокатился до самой башни.
Выходить профессор не планировал – слишком много картинок его истории хранил овальный зал с крышей из тонкого стекла и крошечной дверью, воспользоваться которой можно было, только согнувшись. Там был маленький балкончик с черными коваными перилами. «Нет, не сейчас», – все-таки колебался Катр. Он был уверен: однажды заслуженный им кредит доверия позволит всюду перемещаться и теперь, несмотря на то, что за время недолгого для него отсутствия в мире прошел не один десяток длинных циклов. По крайней мере, по пути к Мартину никаких сложностей не возникло: прикосновения руки беспрепятственно открывали все входы и выходы. Рисковать своим кратковременным и совсем недавно обретенным спокойствием не хотелось. Стоит только притронуться к той самой медной панели, и он не сможет противиться искушению войти в открывшуюся дверь.
