Он был одним из немногих членов Сообщества авторов Идей, имеющих только имя. Это особый символ значимости персоны, свидетельство совершенного прорыва. Катр не гордился тем, что получил это исключительное право обходиться без фамилии. Он ее и не помнил, поэтому представлялся именем, поначалу даже не смекнув, что в Сообществе это, оказывается, было привилегией и истинным признанием заслуг. Катр тогда ничего не знал о местных правилах, как и о себе самом. Но здесь это, похоже, не имело значения. По крайней мере, никто и никогда не задал ни единого вопроса.
В тот недолгий период мучительного самоопределения он маялся от безделья и ждал ассистента Юниту в слишком тесном для двоих кабинете, измотанный бесцельным хождением по кругу домыслов и жаждой уразуметь свое назначение. Юнита лишний раз не попадалась ему на глаза, устав от его неприкаянности и постоянных назойливых попыток выяснить, почему она, назвавшись ассистентом, упорно не помогает хоть в чем-нибудь разобраться.
Раздраженный, Катр стоял перед углублением в стене, в котором в очередной раз появилось вовсе не то, что было нужно. Сделав уже третий запрос на двойную порцию кофе, он пытался доходчиво сформулировать бестолковой системе обеспечения быта, что ему нужна одна чашка, а не две. Не такой уж сложный заказ упорно выдавался либо двумя небольшими емкостями, либо внушительных размеров посудиной, в которой плескалось разбавленное один к двум жидкое пойло. Махнув рукой на это безобразие, Катр взял одну из маленьких чашек и сел на подоконник.
С еще не угасшим интересом глядя в окно, Катр меланхолично признавал, что в целом здесь, конечно, неплохо. Но, в полной мере ощутив спокойствие этого места, насладившись нейтральными фонами и безмятежным отсутствием яркости вокруг, он заскучал. Цветовая гамма неограниченных просторов была до обидного скудной. Обозревание множества вариаций черного и белого не приносило удовольствия. И если крупным объектам однотонность придавала некое величие, то детали просто растворялись в пространстве безликой серостью. Только некоторые совсем мелкие предметы мелькали чудными вкраплениями. У Катра где-то валялся красный карандаш, а однажды автооператор предложил оправу для очков тошнотворного зеленоватого оттенка. Катр вежливо отказался в пользу глянцево-черного оформления своего лица: в его наружности достаточно эксцентрики. Все эти мелочи были вполне доступной роскошью, но хотелось больших объемов цвета. Катр так и не разобрался, по какому принципу устроены ограничения. Иногда он видел желтоватые пятна вечернего света, бело-серые облака порой обретали тусклую синеву, а тени внутри причудливо изогнутых стен по ночам обретали фиолетовую таинственность. Органическая еда, не блиставшая разнообразием, вполне радовала глаз, в отличие от бесцветного этичного продовольствия, предлагаемого системой обслуживания быта. Даже в глубине чашки с угольно-черным напитком Катр мог разглядеть отголоски коричневого тона. А вот незамысловатой палитрой собственного гардероба, которую пришлось выбрать из предложенных оттенков, был крайне недоволен. Он покосился на темно-графитовый рукав куртки и привычно скривился.
Отчаянная тоска по цвету не давала покоя.
– Ты прекрасен, но мне так скучно. Вот бы добавить тебе разнообразия! – мечтал он, не замечая, что рассуждает вслух, обращаясь к целому миру.
Катр не испытывал желания раскрашивать дороги и зодчество. По крайней мере, не так сразу. Признавая свой эгоизм, он все же уважал чужое пространство. Но почему бы не помечтать о цвете, если не для предметов, то хотя бы для самих жителей этой ахроматической обители? Нельзя назвать их вовсе лишенными яркости: в отличие от малонасыщенной красками окружающей среды, население было вполне заурядным, если не принимать во внимание тусклую скромность их облачения.
Обитатели этого, на первый взгляд, логически выстроенного и понятного общества, при ближайшем знакомстве показались Катру слишком, на его вкус, безмятежными. Хотелось внести в их томные ряды некоторое оживление. Новые перспективы пошли бы всем на пользу. Обнаружив, что уже давно беседует сам с собой, он не стал останавливаться, а, напротив, распаляясь, все отчетливее продолжил проговаривать цветовые фантазии: приятно было дать волю воображению.
Способность ощущать цвет через запахи, прикосновения и вкусы, казавшаяся такой естественной, никогда не находила отклика у окружающих, и Катру совершенно не с кем было это обсудить. Кому расскажешь о том, как буквально кожей на кончиках пальцев ощущается, что в слове, например, «кофе», при первом визуальном прочтении – всегда красно-черном, со второго взгляда неизменно проскользнет нотка перечного аромата, а как только она рассеется, обязательно проявится кривизна густого белого оттенка, которая вскоре затенится россыпью серых перчинок? Такое восприятие было весьма кстати: оно помогало смириться с пыльным оттенком любимого напитка.
