Она не подслушивала, боже упаси. Она — осведомлялась. А в данном случае — когда все спали, направилась к царевне Анне, поговорить с ней. И…
— …в уме ли ты, сестрица? Да на тебя поглядеть — слепому все видно будет.
— Я никогда счастлива так не была. Танечка, родная, помолись за меня!
— За что молиться? За жизнь вашу в грехе?
То ли день был удачный, то ли молитвы ребенка имели силу, но….
— Танюша, пусть ворованный, пусть час, но мой! Мой он! Ведь мы все пустоцветы… а если б ты знала, какое это счастье! Когда любишь, когда любима….
— Мне такого не выпало!
— Так ведь все от тебя зависит! Ты красавица и умница! Только плечом поведи, глазом мигни!
— Я царская дочь, мне что — с конюхами по кустам валяться?
Анна тоже лицом в грязь не ударила.
— Когда полюбишь — и конюх для тебя королевичем будет, знаю, что недостойному ты сердце не отдашь. А без любви, хоть бы и королевич заморский, а все будет хуже последнего конюха.
Кажется, попала не в бровь, а в глаз. Татьяна пригорюнилась.
— Ох, сестрица, а есть ли та любовь…
— Есть. Только верь мне.
Софья потихоньку отползла от двери. Теперь надо удвоить присмотр за Татьяной. А, ладно. Лишний повод потренировать девчонок.
Спустя месяц состоялись испытания самого примитивного гелиографа.
Не того, конечно, который использовался для съемок, а самого простого. Металлической пластины, способной передавать световые сигналы. Делалось все очень просто, благо, день был ясный.
Алексей Михайлович писал записку, потом верховой отнес ее к ребятам у гелиографа — и те принялись сигналить.
Алексей Алексеевич, бледный от волнений, принялся расшифровывать примитивную азбуку Морзе. А что тут еще лучше придумаешь?
— Точка… тире… еще две точки…
Алексей Михайлович смотрел чуть насмешливо, шушукались бояре, Софья, сидящая в возке (а вдруг кто увидит) вместе с двумя царевнами переживала за брата.
Но вскоре лицо мальчишки прояснилось.
— Пригодно ли сие изобретение для целей воинских?
Алексей Михайлович только головой покачал. Вот именно этот вопрос и был в записке. А сын улыбнулся, широко и открыто.
— Не всегда, батюшка, но пригодно. Мы таковыми сигналами многое сказать можем, а враг и не поймет сразу.
— Хорошая придумка, сыне… А еще для чего она гожа?
— Кораблям можно так же общаться. Сообщения передавать… да мало ли! Не всегда ж можно гонца послать. А тревогу просигналить всяко проще…
— А дорога ли придумка?
При виде обычной блестящей металлической пластины царь только головой покачал.
— Вроде бы и недорого… обдумать надо.
Алексей сразу нахмурился. Что это такое — обдумать он уже знал. Считай, представить на рассмотрение боярской думе, а там и получше проекты потонут без следа. Им-то невыгодно, если своровать не получается! Но и ругаться не стал.
— Батюшка, письмо у меня. Донской казак Степан Разин челом тебе бьет.
— И чего он желает?
— Пишет он, что брата его сказнили смертью лютой — невиновного.
— Вот как? И кто?
— Воевода твой. Юрий Долгоруков…
— Юрия я знаю, сыне. Просто так никого он не казнил бы…
— А он и не просто так, батюшка. Позволишь ли рассказать, что мне ведомо?
— Позволю, сыне. Только не здесь и не сейчас…
Алексей Алексеевич кивнул — мол, подожду. А царь с умилением поглядел на белобрысую макушку сына.
Умница растет.
Наследник…
Государь всея земли православной.
Разговор с отцом вышел у Алексея нелегким. Хоть и были рядом Софья, Анна и Татьяна, последнее время начавшая симпатизировать казакам, но основная нагрузка упала на плечи мальчишки.
Вечером, поздно, когда удалились все остальные, когда Лёшка посмотрел на отца и попросил разрешения тетушкам да сестренке остаться — мол, у меня от них секретов нет, Алексей Михайлович кивнул — и пригласил ребенка в свой кабинет.
Красивый, весь в золоте… Лёшка не мог не оценить, насколько у него удобнее.
Золота нет, так оно и не надобно, и оружие дорогое по стенам не развешено, так и на кой оно в кабинете? Перья саблей точить?
Зато у него все просто, полки вдоль стен, на них свитки и книги, все по делу, ничего лишнего нет, но нет и ненужного. Стол только великоват, но это на вырост.
— Когда-нибудь все твое будет, сынок…, - неправильно понял интерес сына Тишайший.
— Тятенька, проживи еще сто лет! — тут же отреагировал мальчишка. — Чем позже я шапку Мономахову надену, тем больше поживу спокойно.
Тишайший только усмехнулся. Не без того, ой, не без того…
— Умен ты, сынок, не по годам. В Кремль обратно не хочешь?
— Нет, батюшка. Здесь уж ты бояр гоняй, а я у себя в школе буду тебе помощников растить.
— Мне ли? А то и себе?
— Земле православной, государь. Ей, родине-матушке и только ей. А то ведь кого ни возьми, никто Руси не служит, всяк себе урвать пытается. Дедушка мой, Милославский, сколько раз бит был, народом ненавидим, а все хапает, словно на тот свет с собой унести собрался.
— Да-а, сынок, мне бы в твои годы так рассуждать. А об Илье ты зря так, он человек полезный…
