Али бен Аби-ль-Джуд никогда не просыпается раньше двенадцати часов. Он привык вставать поздно. Каждый вечер, возвратившись из Крепости, он принимает своих помощников, обсуждает с ними события минувшего дня. На заре он их отпускает, чтобы около часа побыть одному. Затем направляется к одной из своих четырех жен или к одной из шестидесяти семи наложниц. Их стало шестьдесят семь с приездом эфиопки и гречанки месяц назад. Али бен Аби-ль-Джуд никогда не меняет своего решения, направляясь к той, которую выбрал, чтобы провести остаток ночи. Он делает свой выбор за несколько часов и, войдя в ее покои, ощущает благоухание благовоний и одежд — легкий аромат женского присутствия.
С каждой ступенькой короткой лестницы, которой неожиданно заканчиваются переходы, он все больше и больше удаляется от шума минувшего дня, от того, что он слышал и добавил к своим записям, от слухов и разговоров, в том числе и о нем самом, от того, что говорят эмиры и простой народ.
В ту ночь он вошел в комнату Сальмы, своей третьей жены. Она стала снимать с него одежды: черную абу[9], расшитую золотым позументом, большую желтую чалму, обернутую белым муслином, — подобной не носит никто, кроме эмиров и тысячников. Али бен Аби-ль-Джуду было разрешено носить ее год назад. В ней он склоняется перед султаном, держит совет с вельможами, выступает во время церемоний. Извести но, что большая чалма предназначена не для каждого. Не всякий отважится ее носить в присутствии знатных и высокопоставленных. Чалма на его голове возбуждает зависть, клевету, интриги. Али бен Аби-ль-Джуд не обращает на это внимания. Демонстративно ездит в чалме. Ему нравится чувствовать ее у себя на голове, сдвигать набок, назад, вперед, особенно во время разговора с самыми важными эмирами. Некоторые друзья предупреждали его, чтобы он не важничал, не кичился чалмой. Но он не придает этому значения, хотя и ревниво следит за тем, что говорят о нем. А когда услышит что-нибудь достойное для передачи султану, немедленно направляется в Крепость. Добавляет или изменяет кое-что в сказанном, чтобы создать у султана мнение о говорившем, выгодное Аби-ль-Джуду, и не скрывает этого. Как внимательно слушает его султан! Как ласково похлопывает по плечу, с какой благосклонностью смотрит на него!
В ту ночь, как окажется, помощники Али бен Аби-ль-Джуда оплошали: они не сообщили ему, что произошло нечто необычное. А ведь некоторые потом утверждали, что им было известно о том, что творилось в доме эмира Канибая, конюшего султана. Простолюдины не только намекали, но прямо утверждали, что Закария бен Рады, один из помощников Али бен Аби-ль-Джуда и главный соглядатай султана, не передал Али бен Аби-ль-Джуду того, что знал. Именно поэтому тот спокойно спал, прислонившись к Сальме, своей третьей жене.
Сальму разбудило необычное движение. Быстрые шаги, хлопанье дверей, сдавленные крики на женской половине. Звуки доходили сюда приглушенными, невнятными. То ли сакия[10] поднимает воду и ее старое дерево скрипит, то ли капли дождя падают на сухую землю, то ли лодка качается на воде или копыта стучат по дороге? Что же на самом деле? Как разбудить его раньше времени?
— Господин Али, господин Али!
Переворачивается на другой бок.
Слышен звон разбитой посуды, кричит ребенок, падает что-то тяжелое. Сердце у нее бьется все чаще, во рту пересохло. Она прислушивается. Что-то случилось. Но что? Неизвестно. Вдруг кровь бросается ей в голову. Она дрожит, объятая ужасом, и не замечает, что ее господин уже проснулся. Вдруг дверь открывается от удара ноги, обутой в черный кожаный сапог, какие носят кавалеристы-мамлюки. Он обхватывает голень, собирая шальвары складками над голенищем.
Из дворца эмира Канибая ар-Раммаха, конюшего султана, вышел глашатай, знаменитый своим зычным голосом. В тот же миг из дома, расположенного поблизости от дворца эмира Каусуна ад-Даудара, рядом с кварталом Бирджуан, появился другой глашатай и направился к кварталу ар-Рум аль-Джавания. Легкий ветерок доносит до слуха барабанный бой, голоса других глашатаев. Их возгласы будят спящих, заставляют разомкнуться веки. На улице появляются банщики, пекари, торговцы молоком и фасолью. Все останавливаются и слушают. Женщины переговариваются друг с другом. В квартале аль-Мейда, ворота которого только что открылись, громко кричит торговка балилей[11]. Вдруг она перестает предлагать свой товар и громким голосом передает новость. Головы высовываются из дверей комнатушек, больших домов. Маленькие дети, зажав зубами подол галабий[12], несутся куда-то. Но куда? Никто не знает.
— Лю-лю-лю-лю-лю-лю…
Этот пронзительный крик радости вырывается из горла женщины с одного из верхних этажей. Ей вторит другая, а потом и вышедшие с младенцами на плечах босые жительницы аль-Атуфа, аль-Джударии, ас-Суккярии, которые, прихлопывая ладонями, радостно встречают новый день.
САИД АЛЬ-ДЖУХЕЙНИ
