В полете, коротком, мгновенном, её каким-то неведомым образом развернуло, и она упала почему-то на спину, вовсе не так, как должна была. Боль от удара вспыхнула, как пламя, в которое плеснули бензин; вспыхнула, и тут же начала угасать, таять, истончаться, пропадать — и в этот момент она поняла, что умирает. Серый весенний день мерк, темнел, очертания предметов плыли, и тоже таяли, исчезая вместе с болью и сознанием. Последним, что она увидели, были ветви тополя, которые гнул нещадно ставший, кажется, ещё более сильным ветер.
А потом мир мигнул, и выключился.
— Вот же старая тварь, — раздраженно сказал мужчина, который первым подбежал к неподвижному телу. — Сука. Вырвалась всё-таки. Писанины теперь не оберешься…
Ему в этот момент очень хотелось пнуть ногой эту проклятую мёртвую старуху, из-под головы которой растекалась по влажному от ночного дождя асфальта тёмно-бордовая лужа, пнуть, чтобы выместить на её теле всю свою злобу, всё раздражение, но к упавшей уже начали подходить люди, поэтому ему пришлось сдержаться.
— Ох ты ж… — протянула какая-то баба. — Скинулась…
— «Скорую» вызвали? — спросил кто-то.
— Да на кой-тут «скорая», труповозку вызывайте, — ответил другой голос. — Парни, может, вы и вызовете, раз вы всё равно уже тут?
Человек, подошедший к телу первым, ничего не ответил. Последний раз глянув на труп, он медленно побрёл обратно к подъезду. У самой двери остановился — под окном, из которого выпала старуха, валялся разбитый горшок, в котором, кажется, росла до того герань. Да, вот она, валяется рядом, измятая, сломанная. Под самым окном.
Под окном?
Он оглянулся. Как же так вышло, что она так далеко улетела? Метров двадцать от стены дома. Ветром, что ли, унесло? Странно. Обычно так далеко никто не падает. Да тут и этаж низкий, всего-то четвертый, добро бы она летела хотя бы с десятого, а здесь…
— У, старая ведьма, — пробормотал он. — Чтоб тебе и на том свете покоя не было, падаль…
Дверь подъезда захлопнулась за его спиной. А на улице остался ветер, тот самый ветер, остался труп старухи, и медленно собирающаяся возле него любопытствующая толпа.
* * *— Значит, я всё-таки умерла, — шепотом сказала Аполлинария.
— Не вы, — возразил Настройщик. — Погибло ваше старое физическое тело, не более.
— И герань, — добавила Аполлинария.
Так вот почему та старуха из видения поливала стоявшие на подоконнике сухие мертвые герани, подумалось ей. Наверное, ей было жаль ту, настоящую, закончившую своё существование на мокром асфальте в тот злосчастный день. И она отдавала долг мертвым цветам, не в силах вернуть единственный живой.
— Да, и герань тоже, — согласился Настройщик. — Вам её жаль?
— Разумеется. Герань уж точно была ни в чём не виновата, — справедливо заметила Аполлинария.
— Герань-то да, но, признаться, у меня большие сомнения и в вашей вине тоже, — заметил Настройщик. — Эти люди… они не выглядели добрыми или дружелюбными. Скорее, наоборот.
