Существуют миллионы христианских миссионеров, которые служат бедным по неправильным причинам. Они служат бедным потому, что рассчитывают таким путем достичь рая. Это жадность, это не служение! А на поверхности они хорошие люди, милые люди, очень полезные люди, делающие все возможные добрые дела, — но глубоко внутри их желание является просто-напросто жадностью, величайшей жадностью, спроецированной даже в «мир иной». Они настолько жадны… — более жадны, чем обычные люди, потому что обычные люди довольствуются небольшим количеством денег, хорошим домом, садом, машиной и тому подобным; получив немного престижа, власти, став премьер-министром или президентом, они совершенно довольны и счастливы. Но этим людям мало таких мелочей — мирских, переходящих; они осуждают все эти вещи. Они хотят вечного мира, они хотят вечного блаженства, они хотят вечного общества Бога.
И начинается целое соревнование, потому что вокруг Бога, должно быть, толпится великое множество святых. Кто окажется ближе к Богу? По сути, именно об этом ученики спрашивали Иисуса. В последнюю ночь, прежде чем он покинул своих учеников, это был главный вопрос в их умах.
Мне всегда жалко Иисуса: ему не так повезло, как Будде, как Махавире, как Лао-цзы в том, что касается учеников. Ему выпал очень скверный жребий!
Иисус должен быть назавтра распят. Он говорит им, что это последняя ночь, и что его схватят, — он предсказывает это. И что они спрашивают? Их не беспокоит распятие Иисуса: как защитить его, как спасти его или что им теперь делать, — их волнует другое. Они спрашивают его: «Господи, завтра ты покидаешь нас. Лишь один вопрос, прежде чем ты уйдешь: пусть это будет решено. Конечно, мы знаем, ты будешь по правую руку от Бога на небесах, но кто будет рядом с тобой? Кто из нас будет тем избранным, который будет подле тебя?»
Это чистая жадность! Это духовная политика — более уродливая, чем обычная политика, потому что обычная политика груба и очевидна, но этот вид политики очень тонок, и его очень трудно распознать.
Я слышал…
Двое людей шли среди толпы по деловому району города. Внезапно один из них воскликнул: «Послушай, как чудесно поет сверчок!» Но второй не мог ничего расслышать. Он спросил своего спутника, как ему удается различить звук поющего сверчка среди грохота машин и толпы людей. Первый человек, который был зоологом, специально тренировался для того, чтобы узнавать разные звуки в природе, но не объяснил этого своему другу. Он просто вынул из кармана монету, бросил ее на тротуар, и на них обоих мгновенно устремились сотни глаз.
«Мы слышим то, к чему прислушиваемся», — сказал он.
Существуют люди, которые прислушиваются только к звуку монет, падающих на землю, — это их единственная музыка. Бедные люди. Они считают себя богатыми, но они бедны, потому что слышат музыку только в звоне монет, падающих на землю. Они очень бедные люди… нищие. Они даже не догадываются, что таит в себе жизнь. Они не представляют себе бесконечных возможностей, не слышат бесчисленных мелодий, окружающих их, не замечают всего многообразия и богатства жизни. Вы слышите только то, к чему прислушиваетесь.
Люди очень легко верят слухам. Когда о ком-то говорят что-то негативное, оскорбительное, вы сразу в это верите. Но если человека хвалят, вы в это не верите, вы требуете доказательств. Вы никогда не требуете доказательств для оскорбительных замечаний и слухов. В них вы верите очень охотно по той простой причине, что
Вы слышите автоматически: у вас есть уши, и вы слышите. Если у вас падает слух, вам поможет слышать слуховой аппарат. Ваши уши это просто механизм восприятия звуков. Слышать очень просто; слышать способны животные, слышать способен каждый, у кого есть уши. Явление слушания — более высокого порядка.
Слушание означает, что когда вы что-то слышите, вы просто слышите и ничего больше не делаете — в вашем уме нет больше никаких мыслей, в вашем внутреннем небе нет ни одного облака, — и потому все сказанное достигает вас в том виде, в каком было сказано. В него не вмешивается ваш ум, ваши предубеждения, ваши интерпретации; не туманится облаками, которые в этот момент движутся по вашему внутреннему небу, — потому что это все искажение.
Обычно вы обходитесь только слышанием — в этом нет ничего трудного, потому что то, что вы слышите, это обычные объекты. Если я говорю что-то о доме, о двери, о дереве, о птице, не возникает никаких проблем. Это обычные объекты, в слушании нет необходимости. Необходимость в слушании возникает тогда, когда мы говорим о чем-то вроде медитации, которая является не объектом, а субъективным состоянием. На нее можно только указать, и вы должны быть очень внимательными и бдительными — только тогда существует возможность, что до вас дойдет какой-то смысл.
