Красиво.
Но если вдуматься, Комару есть и еще за что поставить памятник.
За то, что мешает уснуть, — иногда это может оказаться полезно или даже приятно.
За то, что своими комариными укусами не дает расслабиться и — где-нибудь в душистом черничном лесу — блаженно забыться. Справедливо предостерегает: за все приходится платить, за все.
За напоминание об Иове, которого и вовсе покрыло язвами и струпьями, и так далее…
За то, что сама возможность неспешного и праздного размышления о таком предмете, как комары — это уже счастье…
Есть что-то неотразимо притягательное в том, чтобы передвигаться не на своих двоих, а при помощи какого-нибудь технического приспособления. Поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал! Кататься я с милым согласна… — здесь «кататься» означает прогулку на лодке, потому что они живут на море, или на Байкале, что ли. Для тургеневских и викторианских девушек «кататься» означало прогулку в конном экипаже: карете, тележке, колымаге, таратайке, шарабане, повозке, коляске… В коляске! Не иначе как подкорочное воспоминание о первом в жизни удовольствии (тюх-тюх-тюх-тюх) заставляет меня всю жизнь искать подобных ощущений.
Вслед за классической младенческой коляской следовала так называемая коляска прогулочная — то есть не лежачая, а сидячая. Я любила ее неизбывной любовью улитки к своему домику.
Велосипед. Остался робкой мечтой — причем более «робкой», нежели «мечтой». Кататься на велосипеде кажется мне абсолютно недосягаемым, невозможным. Он, по-моему, такой неустойчивый.
Моя кузина Маша, проживающая в Панаме, так же, как я велосипеда, боялась скатиться с горки на санках. С невысокой совсем горки.
Кататься на лошади можно было на ипподроме на Беговой. Билет для начинающих стоил рубль. Тренер-конюх с презрительным лицом показывал, как надо седлать. Трензеля и шенкеля. На некоторых денниках были таблички: "Лошадь строгая, седлает конюх" или "Осторожно, бьет задом!" Лошадей звали: Экспозиция, Бумага, Панель, Беседка, Гордая (в быту Мышка), Нежный… Больше не помню. Была Красавица, которая любила улечься в лужу посреди открытого манежа, бедная всадница увещевала ее, чуть не плача: "Красавица, милая, вставай! Ну, что же ты разлеглась, как свинья, Красавица!"
В первый же раз мне достался громадный, как шкаф, мерин по имени Учет. Почувствовав, должно быть, мою неуверенность, он понес. Кричали в мегафон: "Девушка на Учете! Отпустите поводья! Девушка на Учете, сохраняйте спокойствие!" Я испытала жуткий, сладчайший страх, сравнимый только со страхом на "американских горках", но как-то чище, чувственней. Душа ласково перекатывается из желудка к пяткам и обратно. Только один раз еще было почти так же — в троллейбусе, «зайцем» в ожидании контролеров. Не пришли.
Абсолютный восторг — катание на собаках. Снежная пыль в лицо, и чувствуешь себя эскимосом. Я пробовала, правда, только на одной. Это была мощная боксериха со слюнявой мордой и кротким нравом, как у какой-нибудь болонки, по имени Дуня. Запряженная в санки, она честно, истово, изо всех сил старалась их тащить, напрягая мускулы, раскорячивая и без того кривые ноги. Но только кто-нибудь должен бежать впереди, иначе она останавливается. Это все происходило на даче в Ватутинках, которые все почему-то называют Красной Пахрой. Там же катаются и на снежных мотоциклах, но на Дуне лучше.
Что еще? Колесо обозрения в лакомой Вене, в местном парке развлечений, именуемом Пратер. Колесо обозрения — старейшее то ли в Европе, то ли вообще в мире, во время войны оно было разрушено, но тут же восстановлено. Старинное колесо крутилось медленно-медленно. Кабины — большие, человек на двадцать. В одной из застекленных кабинок, я заметила, стояли стулья, стол с белой скатертью. Хотела бы я устроить такой день рожденья. В тот день, впрочем, желающих снять эту кабинку не нашлось. Нужно сойти с ума, чтобы тратить на это деньги, сказала мне Роза. Роза рассказывала о своей любви к одной латиноамериканке, в Латинской же Америке и проживающей. С учетом того, что заработки обеих были невысоки, любовь их приобретала головокружительный, голубиный платонизм. Я же мучалась сокрушительным кашлем, подавлявшим буквально все чувства.
Еще открытый лифт в Турции в соседнем отеле под названием «Престиж», а мой ребенок, тогда четырехлетний, слаще сладкого, называл его «Кристиж». Его тяжело забыть, этот «Кристиж», — ежедневно я вынуждена была сопровождать своего мальчика в катании на лифте, поразившем его воображение. Обслуга отеля поглядывала на нас с интересом. Я пыталась делать вид, что все нормально: обычная мол история, приходим покататься на лифте, что ж такого. У входа в отель стояло зеркало, и в него, не отрываясь, любовался собой павлин.
