— Всё оно так и будет, согласилась Анна Иоановна, — А потому придётся снабдить их гербовой бумагой, с письмом за моей личной подписью о том, что отправляются сии господа-джигиты в Туркмению для покупки коней в императорскую конюшню. Попросим тамошних ханов не трогать наших посланцев. Неужто и тех, кто без войска придут, истребят? Заготовь, Артемий Петрович, грамоту сегодня же, да поскорее дай ход делу…
Осенью туркмены возвратились с русско-турецкой войны. Вернулись не все: одних сразило пулями, другие умерли в чумных палатках на днепровских болотах, третьи долечивались в лазаретах. В Арзгир пришли поредевшие сотни, и плач над аулом стоял долгий и скорбный. Арслан в изношенном чекмене я потрёпанной папахе, в дырявых сапогах вошёл в юрту и со злостью сбросил с себя одежду. Старуха мать и Наргуль, которую он даже не узнал, потащили его вшивую солдатскую робу на задворки: там развели костёр и сожгли тряпьё. Затем нагрели воды. Поливая на себя из чашки горячей водой, вскрикивал от удовольствия и слышал, как бранила мать Наргуль:
— Аю, гелин[21], разве ты не жена ему?! Почему стыдишься собственного мужа. Войди к нему, помой спину!
«Неужели это та самая Наргуль, моя жена? — удивлённо думал он. — Та была жалким существом, а эта полногрудая красавица с красивыми, как у горной серны, глазами".
Наргуль, поддаваясь требованию свекрови, вошла было в юрту, но Арслан так испуганно закричал, что она выскочила как ошпаренная и заплакала:
— Ой, мама, разве это муж — это дикарь, ненавидящий женщин!
— Подай чистые балаки и рубаху! — потребовал он из юрты. — Откуда я мог узнать, что ты та самая Наргуль? Пока я воевал в Крыму и в Хотине, ты только и знала, что росла и хорошела. Ну, ничего, я заставлю тебя похудеть! — От лёгкости после горячей воды, от счастья, что наконец-то он добрался домой, от того, что Наргуль стала истинной красавицей, он дурачился в таким неистовством, что Наргуль поняла его шутки а рассмеялась.
Облачившись в чистую одежду, накинув на себя новый чекмень и нахлобучив тельпек, он побежал в свою юрту и потребовал чая. Наргуль принесла большой фарфоровый чайник с пиалой и конфетами, поставила перед ним и села напротив, разглядывая обросшего чёрной бородой мужа. Смущённый её близким присутствием, он почувствовал, как подкатили к горлу жаркие удушающие спазмы, и не знал, что делать. Руки его затряслись от возникшей лихорадки во всём теле. Закипела в нём плоть, ибо много лет он не знал женщин. Сердце требовало объятий, стучало гулко и неровно. Почувствовав неотвратимое, забеспокоилась вдруг, словно пойманная в силки птица, Наргуль. Хотела встать, но Арслан поймал её за руку и привлёк к себе. Недолгая борьба довела обоих почти до беспамятства. Лицо молодой женщины побледнело, глаза загорелись тихой зовущей любовью. А он смотрел на неё и торжествовал. Наргуль попыталась встать и выйти, но он не отпускал её, боясь, что, увидев её, мать сразу всё поймёт. Он вышел из юрты, принёс вторую пиалу, налил чаю и подал ей…
И началось их тихое счастье, продолжавшееся всю осень и зиму. С началом весны приехал с Кумы Берек-хан с вестью срочно явиться Арслану с десятью джигитами в Астрахань, к управляющему первого кабинет-министра Волынского. Берек-хан не стал скрывать от сына суть вызова. Сказал удручённо:
— Государыня Анна Иоановна повелела ехать джигитам в Дурун и Нису и купить там туркменских коней. Всякие кони у неё есть, а туркменских, самых быстрых и выносливых, каких больше в мире не существует, у неё в конюшне нет.
Арслан призадумался. Не хотелось ему вновь покидать тёплый домашний очаг, около которого пригрелся за зиму с молодой женой и ожидал к лету младенца. Пугал и очень далёкий путь, безвестность страшила, страх и сомнения угнетали — вернёшься ли живым назад? Но ехать надо: управляющий Василий Кубанец, Арслан хорошо помним никого другого посылать к дурунским туркменам не желал. Берек-хану он прямо сказал: «Сбежит или останется там твой сын — все расходы по поездке и золото, которое выдам на покупку коней, взыщу с тебя, Берек-хан!»
За день до отъезда собрались джигиты во дворе летней ставки Берек-хана. Тахир-мулла, Нияз-бек, Берек-хан и другие аксакалы напутствовали удальцов. Мулла сказал:
— Царское дело — дело богоугодное. Если царица русская захотела завести в своей конюшне туркменских лошадей, то и Аллах будет того желать и помогать джигитам на всём их долгом пути в далёкий Дурун. Почаще молитесь, сынки, почаще призывайте Аллаха…,
Берек-хан поддержал Тахира-муллу:
