Ни мне, ни Сереге не доводилось держать в руках бриллианты, но сразу, с первого же взгляда видно было, что это грубая базарная поделка, а никакая не драгоценность. Мы переглянулись — нет, ни у того, ни у другого не хватило духу разочаровывать нашего «счастливчика».
— Где теперь этот мужик-то?
— А валенки-то ты свои куда девал?
— Да-к ведь как было: он говорит — бери себе! Я говорю: у меня денег таких нет! Он отвечает: тогда давай продадим! Я отвечаю: ага! Кому? А он вертит головой туда-сюда и тычет пальцем на человека. Вот, говорит, Лев Мироныч у своего магазина стоит…
Подходим к нему. Мой-то сразу: «Мирон Львович, дело есть…»
— Ты же сказал — Лев Мироныч, — встрял Серега.
— Да все равно… Лев, — говорит, — Мироныч, кольцо!. — и показывает. Тот прямо ахнул: «Вот это вещь!..»
— Купите!
— За нее пять тысяч платить надо. У меня в магазине такой суммы сейчас нет. Надо в банк!..
— Сходите!
— Иду! — отвечает. — Только вы уж никому другому не показывайте и не продавайте. А приходите ко мне в магазин через два часа, ровно. Так?
— Так, — оба отвечаем.
Лев Мироныч открывает дверь в лавку, кричит туда продавцу: «Вернусь через два часа!» — потом еще раз строго нам приказывает: «Смотрите, никому кроме меня!» — и быстро пошел.
А у меня прямо сердце зашлось: пять тысяч!.. Пять тысяч! — думаю. А мой-то, который поднял, говорит: «А мы с тобой что делать будем два часа? Мне в больницу сходить надо, жену проведать. С кольцом-то как быть? Тебе оставить… не сердись, я тебя не знаю… беспокойно будет как-то. Мне взять с собой — для тебя та же картина получится…»
— Давай, — говорю, — вместе где-нибудь переждем.
— Так я же в больницу… нельзя со мной… Вот положение… Ну, да ладно, — говорит, — я человек рисковый, бери кольцо! А мне хоть валенки свои оставь. Вроде залог будет. Хоть и не велик, а все-таки мне спокойнее… Да ведь ты меня не обманешь, а? — говорит. — Парень ты вроде надежный!
Вот мы и разошлись, а через час мне за деньгами идти. Тут совсем рядом!
Кольцо не принадлежало Веньке. Большие деньги, которые он ожидал получить за него, не были им ни заработаны, ни накоплены. Он собирался разбогатеть либо за счет человека, потерявшего свой перстень, либо за счет торговца, который собирался купить эту пустышку. И все-таки мы сочувствовали Веньке. Мы даже жалели, что его радость скоро кончится, что мечты и надежды разлетятся через короткое время. Мы сочувствовали потому, что Венька был здесь, перед нами, а его партнеры были лицами отвлеченными. Мы были на его стороне потому, что удача возвысила Веньку, вдохновила, украсила его. Он так гордился своей удачей, так радовался своему призрачному счастью, а счастье сделало его таким доверчивым к людям, с которыми его связал случай, что мы и на этот раз не нашли в себе силы сказать ему правду об «алмазе».
Я нерешительно промямлил, что, может, и не так уж велика цена его находки, как он думает. А Серега обругал его за то, что он неизвестно кому отдал свои валенки. Даже имени не спросил у человека…
Ну, в общем, к назначенному часу и мы пошли с Венькой к месту свидания. И конечно же, никто нас там не ждал. А когда мы зашли в лавку, чтобы совершить сделку со Львом Мироновичем, так горячо желавшим купить перстень, то оказалось, что нашего покупателя там нет, что лавка вовсе не его и никто из продавцов даже и не видел никогда этого человека.
Тогда, теряя силы и надежду, Венька выложил кольцо на прилавок и робко спросил:
— Может, вы купите его сами?..
Ювелиры единодушно покачали головами, а один из них сокрушенно произнес:
— Голубчик, за восемь гривен у любого лоточника можно приобрести такой же…
Венька был потрясен. Он долго стоял на улице, прислонившись к стене дома, и молчал. Видно, разочарование в людях, горечь несбывшихся мечтаний, досада на свое легкомыслие, страх перед отцом — все эти чувства смешались в одно, ошеломили и подавили нашего земляка.
На следующее утро он продал остальные свои валенки в первом же попавшемся ларьке и в тот же день уехал обратно в Нолинск.
С той поры не довелось мне ни встречаться с Венькой, ни слышать, как там у него дома закончилась эта история с бриллиантом. Следы перстня затерялись где-то в родных краях…
Этим словом прежде собак подзывали: «Иси, Полкан!.. Куш!»
Были у меня знакомые, которым доставляло удовольствие похлопать себя по ляжке, почмокать губами и крикнуть в мою сторону: «Иси, Боря, иси!»
Может быть, и смешно, но для меня и для моих товарищей и однокашников странно звучавшее это слово означало место, где провели мы по нескольку лет счастливой нашей молодости. Слово это составляли начальные буквы Института сценических искусств, в котором мы, будущие актеры, учились в начале двадцатых годов.
