— Нет, пап, ничего, я нечаянно позвонила, — тут же замурлыкала Раевская. — Да, всё хорошо. Нет, пап, никто в академии не обижает. Всё, пока, целую.
Звонок был прерван, а испытующий взгляд Софии, направленный на моё лицо — нет.
— Ты ведь… дочь Карины Рюриковой? — я лишь хотел удостовериться в том, что не зря привёл её в это место.
Она сощурилась; так смотрят либо на психически больных маньяков, либо на невероятно наглых, но загадочных парней.
— Если папа узнает о том, что я здесь…
Значит, это правда. Я кивнул, отводя взгляд на особняк.
— …он меня убьёт, — заключила она, не осмеливаясь развернуться. — Ты уверен, что это он и есть?
Ну, разумеется. Я зачастую заглядывал к Рюриковым как во времена своего служения здесь, так и во времена, когда обрёл силу Богов.
— Ну, либо я вру, чтобы ты пошла за мной в моё логово… — мои брови заиграли сами собой. Не удержались.
Шокер Софии вылетел в сторону моего лица за мгновение, но тут же замер в миллиметре, уперевшись в защитную Ауру; искра вспыхнула перед глазами.
Не успел я среагировать, как…
По щекам девушки потекли слёзы?..
— Думаешь, я позволю тебе распускать руки? — я бережно прикрыл ладонью устройство, превращая его в кусок пластмассы. — Вижу, тебе неприятны мои высказывания. Вот только… мне так же противны твои слова. Твой язык слишком длинный, София.
Девушка выглядела так, будто одно лишь упоминание о погибшей матери задевало её до боли в груди. Из стервозной девчонки, думающей только о похоти и разврате, она превратилась в стервозную девчонку, думающую только о похоти и разврате, у которой погибла мать.
— Не смей говорить так о моей маме, — протянула София, морщась. — Ты не знаешь, кто она. Ты не знаешь, через что она прошла!
Я хмыкнул. Тогда, много лет назад, именно Карина Рюрикова взяла меня в начальники охраны, будучи сорокадевятилетней женщиной. И я отлично знал, на что способна эта личность.
— Возможно, я и не знаю, через что она прошла, но… — я говорил серьёзно. — Сейчас она мертва, и мне об этом известно. А остальное… не имеет значения.
На лице девушки явно смешались злость и обида.
— Давай так, Эраст, — она не отрывала от меня растерянного взгляда. — Ты скажешь, для чего меня привёл сюда, а я не буду говорить отцу о твоих интересных знаниях. Скажу сразу, я тоже не должна была знать как о смерти мамы, так и об её существовании.
Первая сделка — первый шаг к дальнейшему сотрудничеству. Я свалился в позу лотоса, махнув пальцами куда-то в сторону, и с жестом попросил…
— Отойди на десять метров. Я могу потерять сознание, но это нормально. Как заметишь, что вырубаюсь, звони Альтару Блэку, — мои указания были ушатом холодной воды на голову Софии. — И даже не думай меня касаться.
Бровь девушки дёрнулась.
— Так я тут для того, чтобы на шухере постоять?
— В общих чертах, — кивнул я, прикрывая глаза.
Светловолосая пару раз моргнула. Кажется, она ожидала чуть иного ответа, и теперь не могла понять, на что я рассчитываю.
— Хорошо, — наконец, заговорила она. — Десять метров. Держу расстояние. Выкинешь что-то, и отец тебя прикончит.
Я не стал отвечать на пустые угрозы. Пальцы мои углубились в заросшую травой почву, а Аура, годами содержащая боль утраты людей, когда-то здесь живущих, открылась мне.
…на этот раз волна Ауры оказалась чуть более мощной.
Через прикрытые глаза я отчетливо ощутил вкус боли, что годами витала вокруг особняка. Разумеется, сбор Ауры боли не позволяет видеть причину возникновения негативных эмоций, зато даёт точно выяснить, насколько боль была сильной.
В случае с погоревшим лесом в моём поселении всё было проще — деревья имеют гораздо более простой вид распада Ауры, чем Дельта-распад — чем у смертных с их многозначительными и неоднозначными эмоциями. И сейчас… мне приходилось и впрямь концентрироваться. Фильтровать один тип боли от многих других. Не таких значительных.
…ушло около трёх минут на то, чтобы Аура открылась мне. Настолько жуткая и невыносимая, что даже мне — существу, пережившему Семинебесное распятие — становилось не по себе.
Когда Альтар осведомил, что члены рода погибли во сне, я представлял себе другой тип Ауры. Этакая мимолётная боль, которая практически не способна восприниматься мозгом в полной степени. Довольно очевидно, что даже смерть во сне способна оставить свой отпечаток, однако…
Видеть умирающего перед глазами каждый день, а порой и в сновидениях — гораздо больнее. Уж поверьте.
И вот это «гораздо больнее» я ощущал сейчас.
Выходит… во сне погибли не все. И есть человек, душа которого по сей день копит эту боль в себе.
Спокойно открывая глаза и наблюдая за тем, как заброшенный замок возвращает своё прежнее состояние, лишаясь многочисленных трещин и зарослей, я поднялся на чуть подкашивающиеся ноги — и зашагал по одной из освободившейся от мха тропинок.
Разумеется, чем ближе к особняку, тем сложнее было оставаться в сознании — и тем больше я ощущал Ауру. Боль? Ну, да, не удивительно. Слишком много в этом месте накопилось боли, скорби… и даже злости.
