Его одежда стала частью философии жизни. Пока другие поправляли галстуки, он уже заключал сделки. Ни тесный воротник, ни давящий ремень не отвлекали его от дел. Он делал деньги. Просто делал деньги.
В приёмной Пола, где стены мерцали голографическими диаграммами, а воздух был наполнен ароматом технологических инноваций, сидели двое. Марк, французский аристократ с седеющими висками и тростью из старинного серебра, и Томас, немецкий финансист в костюме от дорогого портного. Они ёрзали на диване из переработанного пластика, словно аристократы на табуретке из гаража.
— Этот человек выглядит как хипстер из кофейни, а не как глава хедж-фонда, — процедил Марк, нервно вращая трость между пальцами. — Где его галстук? Где хотя бы намёк на серьёзность?
— Вчера его фонд принёс семь процентов за сутки, — заметил Томас, поправляя часы стоимостью с небольшой самолёт. — Пока мы спорили о дресс-коде, он зарабатывал нам состояние.
Внезапно дверь открылась. Пол вошёл в чёрной футболке с провокационной надписью: «Деньги не воздух, но попробуй без них выживи!», держа стакан зелёного чая. Его взгляд излучал уверенность, а в глазах плясали озорные искорки.
— Серьёзность — это когда вы доверяете алгоритму, а не куску шёлка на шее, — ухмыльнулся он, словно прочитав мысли Марка. — Кстати, ваш винный фонд, Марк, только что потерял два процента. Хотите спасти своё бургундское — продавайте.
Марк побледнел, хватаясь за трость. Томас достал телефон, пряча усмешку.
— Пол, ваш фонд показал восемьдесят пять процентов доходности, — произнёс Марк, оглядывая голые стены. — Но ваши методы… это же чистой воды казино, а не финансы.
Пол рассмеялся, запуская голограмму с данными.
— Гарантии? Вы пришли не на банкет, а в лабораторию, — сказал он, указывая на мерцающие графики. — Вот ваши страховки — двенадцать миллионов транзакций в секунду. Ваш страх и жадность — наш алгоритм уже купил их… пока вы завязывали галстук.
— Мы слышали, ваш ИИ сливал наши акции, чтобы купить бразильский крипто-мусор, — возмутился Томас. — Это не инвестиции, а саботаж!
Пол встал, прищурив глаза. На экранах заплясали изображения угольных карьеров и нефтяных вышек.
— Саботаж? — спросил он. — Ваши портфели двадцать лет пожирали это. Я просто заменил лопаты на нейросети.
Марк перебирал чётки с Лазурного берега.
— Бог не простит игры с судьбами, — произнёс он. — Ваши алгоритмы… они же могут ошибиться?
Пол включил запись, где голос Януса на ломаном французском предсказывал обвал швейцарского франка.
— Ошибка — это когда вы платите два процента комиссии за надёжность, — сказал он, поворачиваясь к Марку. — Вчера Янус обвалил ваш любимый фонд шампанского на десять процентов, чтобы мы купили акции австралийских дронов. Вы получили двадцать процентов прибыли за пять часов. Грешно? Тогда кайтесь в церкви прибыли!
— Нам нужен контроль, — настаивал Томас, сжимая договор. — Хотя бы право вето на сделки!
Пол подошёл к окну.
— Контроль? — спросил он, доставая чип «красный выключатель», обёрнутый в этикетку от шато-марго. — Нажмите, и ваш капитал превратится в пыль. Или пейте вино, пока мы делаем историю.
В комнате повисла тишина.
Томас медленно подписал договор. Его лицо напоминало выражение шахматиста, проигравшего компьютеру.
— Дьявол носит Прада, — пробормотал он, — а гении носят кроссовки. Я в деле.
Марк, бледный как полотно, уронил трость.
— Пол, передайте мне бумаги, я тоже! — произнёс он, словно подписывая свой финансовый приговор.
В этот момент будущее их капиталов растворилось в воздухе, как утренний туман над Ла-Маншем, уступая место новой эре финансовых возможностей, где правила писались заново, а старые догмы превращались в пыль под ногами нового поколения финансовых гениев.
Амстердам, тысяча шестьсот тридцать шестой год. Воздух на бирже был густ от запаха морской соли, табака и алчности. Торговцы, чьи пальцы пожелтели от бесконечных счетов гульденов, орали названия сортов, как заклинания: «Адмирал ван Эйк! Вице-король! Семпер Август!» Луковицы тюльпанов стоили дороже домов, а договоры подписывались дрожащими руками — ведь никто не видел самих цветов. Только обещания. Только азарт.
Среди этой безумной пляски теней выделялся один человек — Корнелиус ван дер Поль, прадед Пола. Он не кричал и не жестикулировал, а стоял в углу, завернувшись в плащ из брабантского сукна, и наблюдал. Его прозвали «Тюльпановым Призраком»: он покупал контракты на редкие сорта перед слухами о неурожае и продавал их за мгновение до того, как рынок осознавал, что «Семпер Август» с его кровавыми прожилками — всего лишь луковица. Не больше.
Но Корнелиус не был азартным игроком. Он был алхимиком от финансов, превращавшим иррациональность толпы в золото. Когда тюльпаномания лопнула, разорив тысячи, он уже держал в руках контракты на поставку зерна и соли — товары, которые внезапно стали ценнее лепестков. «Безумие — это волна, — говорил он сыну, пряча мешки с монетами под половицами. — Но умный не тонет. Он строит корабль из обломков».
