– Леонтьев, – участковый протянул руку Карпухину. – Что-то вы долго добирались?
Карпухин не ответил. Пожал протянутую руку.
– Ну, что? Говорят, тут все у вас запущено?
Леонтьев проворчал:
– Более чем! Соседи пришли – ворота открыты, входная дверь распахнута, внутри никого нет…
Участковый сунул замерзшие руки в карманы и вздохнул:
– Ну, я и пошел проверять. На свою голову…
Мужчины поднялись на крыльцо, вошли. Весь первый этаж дома был залит водой.
– Все в воде, – сказал Леонтьев. – Хотя трубы не повреждены, я смотрел. Откуда столько воды – убей бог, не пойму! Да что там! Это еще не самое интересное. Идем, покажу.
Леонтьев провел лейтенанта в гостиную. Там в луже воды лежали два трупа – полный мужчина с очень дорогими часами на руке – его лицо приобрело синюшный оттенок, губы и веки были словно изглоданы рыбами. Глаза отсутствовали. Из груди второго мертвеца торчал кухонный нож, загнанный в сердце по самую рукоять.
– На каждом теле – следы порезов от ножа, синяки, гематомы, – словно бы удивляясь собственным словам, рассказывал участковый. – Жесткий махач они тут устроили. Мутузили, видать, друг дружку до полного помрачения. Этот вон, – Леонтьев кивнул в сторону толстого покойника – убил своего дружка, а потом самого его… Утопили… Так выходит. Только убей бог – не пойму: откуда вода-то?!
Карпухин осмотрел мертвецов. Оба хорошо одеты, одна только обувь – раза в четыре больше стоит, чем вся его месячная зарплата. Но что особенно смущало: состояние трупа толстяка. Выглядел он так, будто пару недель пролежал под водой. Но тогда зачем вкладывать утопленнику в руки свежие розы?
– Не повезло тебе, лейтенант, – Леонтьев сочувственно подмигнул Карпухину. – Стопроцентный глухарь попался! К гадалке не ходи.
Лейтенант вздохнул.
– И не говори. Мало мне будто… Вот вчера певицу известную убили в ее гримерке. Фанат. Ее пристрелил и себе башку с близкого расстояния раскурочил. Вроде как картина ясная. Ан нет! Пока бумажки оформляли, труп этой певички из морга исчез. Представляешь?! И единственный этому свидетель – санитар в морге – с глузду съехал: дрожит, слюни пускает, в полном неадеквате. Какой с ним разговор? В психушку отвезли. Вот как хошь, так и веди следствие!
Леонтьев кивнул.
– Да-аа. Чего только на этом свете не бывает… Или на том. Кто его разберет?
Кружок. Овал. По бокам палочки – сверху и снизу. Все это вместе – портрет.
Ваня научился его рисовать, когда ему было четыре года. С тех пор прошло восемь лет, но Ваня не изменил себе. Высунув язык, он старательно трет бумагу грифелем, держа карандаш в кулаке.
От нажима грифель ломается. Ваня поднимает вой.
Выть он умеет громко, с переливами, как настоящий зверь.
В кухню вбегает мама, отбирает у Вани карандаш и торопливо, бранясь и причитая, начинает состругивать древесину с карандаша.
Ваня воет. Он не заткнется до тех пор, пока мама не вернет ему карандаш – целый. Толстый карандаш с Винни-Пухом и поросенком на белом корпусе. Ваня всегда использует один и тот же инструмент.
Вернее, это он так думает. На самом деле в шкафу у мамы припрятана целая коробка карандашей с мягким черным грифелем, Винни-Пухами и поросятами. Для замены.
Получив карандаш, Ваня заштриховывает овал, размашисто малюет над большим кружком вихры штопором, цокает языком и гордо выкрикивает:
– Вот!
И хохочет от удовольствия.
Мама порезала палец тупым ножом, когда чинила карандаш. Открыв кухонный кран, она смывает холодной водой выступившую из ранки кровь.
– Зараза. Ну почему ты не можешь рисовать ручкой? – приговаривает она вполголоса. Глаза ее тусклы и мертвы. Выключив воду, она смотрит на палец. Кровь снова вырастает на нем багровой лакированной ягодой.
Ваня зачарованно наблюдает, как разбухает ягода.
Мать оглядывается на сына.
– Что сидишь, разложился? Иди, мне ужин готовить надо.
Ваня втягивает голову в плечи, уходит.
Он идет туда, откуда его никто не выгонит – в комнату Бабуки. Там всегда задернуты шторы, всегда полутьма. И пахнет, как в зоопарке. От серых простыней на постели, от халата, брошенного на стуле, тянет чем-то кислым. Пованивают склянки и пузырьки на тумбочке. А самый смрад – в темноте под кроватью. Но Ване нравится эта звериная вонь. Ему хорошо в темноте.
Он лежит на полу и смотрит на противоположную стену: там поблескивает золотом резная рамка с фотографией. На снимке – девочка в белом платьице с большим воротником. У девочки кудрявые волосы, тугие круглые щечки и задорная улыбка. Очень хорошая девочка.
Ваня заглядывает в комнату. Груда тряпок на постели шевелится, раздается тихое сопение:
– Ххххе, хххе… Ты, что ль, Ванютка? Ити, ити ближе…
С постели падает сухая морщинистая лапка, похожая на оструганную ветку. Лапка перебирается на тумбочку, чем-то шуршит и щелкает. Рядом с кроватью вспыхивает ночник. Вот она – Бабука.
Белесые совиные глаза за толстыми круглыми стеклами таращатся в лицо Вани с подушки – они огромные и не моргают.
БАБУКА, БАБУКА, ЗАЧЕМ ТЕБЕ ТАКИЕ БОЛЬШИЕ ГЛАЗА? – ЧТОБЫ ЛУЧШЕ ВИДЕТЬ ТЕБЯ…
– Хххе… Хте ты там? Ити шюта.
