А когда он на этой же улице подъезжает с полным салоном багровых роз, 8 марта, и вручает мне жалкий пупырник (три метровых красавицы с церетелевскими бутонами), и объясняет, что развозит представительские от фирмы, я готова была глаза им всем представительские выцарапать.
"Учительница первая моя…" Это сказал Стас.
И последняя! Я ему открыла столько женских секретов, что выдала практически всё.
Он сам стремился к этому, и по ходу я нашептала ему несколько уроков.
– Возьми язычком немножко выше… Теперь по часовой, а потом против. Теперь пройдись язычком как трактором (как это понимают мальчишки!), снизу вверх… Ещё…
Сейчас он одним касанием может вогнать меня в дрожь, а беззаветной игрой умелых губ может, может довести до оргазма.
Чересчур способный ученик.
И такой у него необычный захват, когда ты бываешь под ним, а он сильной правой охватывает тебя левой подмышкой и запускает пальцы в волосы на затылке. И каждый толчок снизу прокатывается сквозь тело щемящей волной в голову и встречается с наэлектризованной кистью на затылке. Волосы на затылке шевелятся в такт его пальцам.
Теперь он уже навсегда – мой. Сколько ж можно – бог меня услышал…
*
Виталик был намного моложе меня, да и папа его замасленными глазами на меня заглядывался.
Весёлый был очень, накурятся с друзьями плана и кидают шутки в чатах, оборжёшься. Он же со мной жил, потребовала денег только на аренду квартиры, а он меня отправил к отцу. Этим всё и закончилось.
*
Наступает вечер, он длится и длится. Стас работает, конечно, но я не могу не позвонить.
– Извини, я весь день на ногах, сейчас лежу пластом. Давай увидимся завтра?
– Ты что, трудоголик?! А может, намылился к своей бывшей?!
– Не говори глупостей, Краса Ненаглядная. Я просто засыпаю, давай до завтра… Сегодня был перегруз по работе, я вернулся в девять мокрый как бобик, мне же не бросить дело?
– Ты – обманщик!
Я отключила связь.
*
– Ты знаешь, у тебя слишком волевой подбородок…
Стас свинцово помолчал и выговорил:
– Это понятно. Значит, у него был округлый…
Ты знаешь, когда цепляешься за расколотое счастье, всё равно что перекатывать в руке осколки скорлупы грецкого ореха. Когда их сжимаешь в кулаке, даже это ранит…
*
– А ты знаешь, в средневековье нередки бывали случаи, когда европейские вассалы на охоте вспарывали животы девушек, чтобы погреть свои ноги в их внутренностях.
– Да брось, это было с одним, и Генрих-король у них, по счёту не помню который, его казнил за это. А в Средней Азии бытует непререкаемый культ матери, она довлеет даже над взрослыми мужчинами.
– Ну да! Всю жизнь над ней измываются, а под старость дают оторваться!
*
– Какой ты красивый, когда злишься! Иди ко мне…
*
Он меня ласкал, но что-то сегодня мешало мне напитаться его нежностью, он обычно подхватывал губами дыхание на вдохе и сообщал каждой жилке тела заветную лёгкость. Вроде ты внизу, но в ощущении стратосферного полёта.
Зачем-то я и ляпнула:
– Я всегда мечтала, чтобы меня ласкали двое любящих мужчин… Ну, чтобы не болтаться куском мяса между ними, а… чтобы именно ласкали.
Он дёрнулся в сторону, и вечер остыл и рассыпался на мелкие фрагменты взбитых простыней и холодных рук.
Я не поверю, что меня он любит крепко, если ему возможно-невозможно словами тихими, но тяжкими как камни, сдавить мне голову до боли.
– …а с ЛЮБИМЫМ не пробовала?
*
Я отказалась ему готовить:
– Хочешь, чтобы от меня всю жизнь несло жареной картошкой?!
Купила полуфабрикаты и разогрела, приятно видеть мужика в полном недоумении, при том, что я его водила по заведениям и раскалывала местную кухню: там порции меньше 250 грамм, там салат «Цезарь» откровенно туфтовый.
Он усмехнулся:
– А это ты умеешь?!
Стас мигом обернулся на улицу и принёс твёрдого сыру, который нарЕзал и макал в блюдечко с мёдом, расставив сверкающие рюмки водки.
– Же-е-э-сть… Ты безнадёжен.
– У нас это называлось «слетать в магаз»!
Тут я бросила небрежно:
– Ты вот скажи, откуда ты узнал, что так подают сыр в Италии?
– Оп-пять не удалось отличиться!
– Я никогда не знал…
Как у них называлось так целоваться, я не спросила. Не я была его первой учительницей, это точно.
*
Я не знала, что он запомнил мой адрес, а через месяц пришло одно-единственное письмо издалека. Мне никто никогда такого не писал:
"Я всего лишь верю, что сон качает твоё сердце на ласковой волне, пока я меряю ногами в зимних ботинках по-ночному бесконечный, студёный морской прибой.
Меры ему нет, и в ночИ только белёсые гребни неотвязными цепями обозначают демаркационные полосы, за которые нельзя заступать. Совершенно так же, как я не могу приблизиться к тебе.
Другие жизни, за которые я был в ответе, я рОздал, злато и булат оставил другим, не умеющим ими владеть.
Всем, кто нуждается в воде, в воздухе – рыбам, млекопитающим, им не понять, как я нуждаюсь в тебе.
Как я бы отдал всю Сибирь, до горного Урала, за уголок наволочки, пахнущий тобой.
Я бы собрал буксиры и баржи, рыбачьи шаланды и куласы, собрал целый флот, который оставит за кормой эту занудную береговую линию, и повёл бы его к тебе, мускулистыми морями и жилистыми каналами.
