Сама Анна скоро поняла, что добра от этого не жди, да и дочери не любилось, мальчика отставили. В этот период затишья у Анны появился финский моряк, обходительный, сердечный, ради неё выучивший русский язык, и когда ранней весной бывший паренёк вдруг вызвал дочь на свидание средь бела дня, обещая сюрприз-подарок, Аня возразила расслабленно. Да и дочь взяла с собой подругу.
Они исчезли все.
Олька выглядела очень молодо, а дочери у них с Аней были почти одного возраста. Олька вечером подняла на ноги подругу-капитаншу, все передвижные службы уже искали. Ранним солнечным утром Катя – капитан милиции позвонила Ольке сухо:
–Какая, говоришь, была куртка?
И, ещё суше:
–Похоже, я её нашла. Не говори матери. Её нужно подготовить.
Американцы вывели закономерность на собственном опыте, что в третьем поколении гангстеров рождаются законопослушные граждане, энергичные и способные.
Этот тринадцатилетний мальчик весенним погожим днём завёл в окрестный лес, щедро подступающий к крайним пятиэтажкам, двух обречённых девочек, и зарезал на по-зимнему белоснежной поляне, одну из мести, вторую как свидетеля. Не замеченный никем, кроме слепо сияющего солнца, он сообразил, что можно замести следы и охотничьим ножом пытался отпилить головы.
Его спрятали в психушке, больше никто его не видел.
Анин финский моряк, Тойво, взял бессрочный отпуск и сидел над ней сутками без сна, кормил с ложки. Аня не спала полгода, всё это время Тойво был рядом.
Потом он ей сказал, с акцентом нем-множко:
–Я хоч-чу с-сына, а м-можно д-дочку…
Аня обстоятельно так рассказывала:
–Тойво уже старенький, беспокоится за мужскую силу, ест травку…
Конин неуместно рассмеялся:
–Кроме жареного мяса ничто не подымет потенцию!
И увидел, и заключил, как глаза Ани потемнели в раздумье.
Олька перекрасилась в сиреневый. Несносно жаль было её прежнего цвета и это не удалось скрыть. Тот бурный скандал, который Олька закатила, заведомо не предполагал примирения и оставил его на улице, наедине со своими догадками. Девушка меняет внешность, чтобы это изменило её жизнь.
В нём поселилось осеннее адажио, несмотря на летнее тепло. Улицы вовлекли его в неузнаваемый бесконечный лабиринт, и пальцы рук на ходу притворно сжимались, чтобы враз раскрыться в пятерни, подобно лопастям ветряков, и казалось значимым взмахивать ими поочерёдно, порождая ветер. Форменно отпетый ветер, вызванный им самим и гонящий его же прочь.
Неведомый нынче город был полон неожиданностей, вторя которым начала падать с неба жёсткая холодная вода, как из прорвы, и оказия завела его в торговый центр.
Заведомо плавая в изобилии бесполезных товаров, Конин завернул в обувную загородку, где было и побольше клонов, и более молчаливых. Так заладилось, что ступня всегда проигрывает перед грудной клеткой, шеей – он проходил мимо кричащих рубашек; перед неповторимостью лица – он миновал всё разнообразие головных уборов и очковых оправ. Он выбрал пристанище и находился среди ненайденных хозяевами вещей, приискивая летние туфли, светло-бежевые среди преобладающего траурного ансамбля.
Он простаивал то в одной туфле, то в другой, мял её ногой, пробовал, вполне устроенный в этой торговой грядке, прорастающий сам по себе, и, когда растворились попранные ногами в девственной коже печали, и нужная туфля села как влитая, несметным сокровищем над ухом раздался спокойный голос Ани:
–А тебе хорошо, Кир!.. Правда, Тойво? Это Олькин Кирилл, я тебе рассказывала…
Он разогнулся, словно с поражением для себя, и нашёл протянутой рукой крепкое пожатие моряка, глянув прямо в спокойные глаза – голубые – и тот совершенно без акцента произнёс:
–Здравствуй…
Эта пара произносила фразы по отдельности, но неразделимо друг от друга, а он не мог отклеить себя от обувного стенда, как прошлогодний постер, пока они не развернулись и легко прошли мимо в товарные развалы. Конин смотрел вслед по коридору, напитываясь бесконечностью, и то, как Анна поддержала партнёра, и провела нежно рукой ему от локтя вверх до подмышки, поведало ему подспудно: обязательно родят.
Он так и стоял в одной туфле, а сотовый мелодично звенел. И неминуемо захотелось услышать:
– Ну ты где, шонконнери, нафиг? Я вся обзвонилась…
* народная песня "Вот мчится тройка почтовая по Волге-матушке зимой…
Белёсый отрешённый закат в северном порту не жжёт и не лечит, это трудовой закат.
Огромный – в глазах человеческих – грейфер с углём летит со стороны солнца в сторону скопления людей, и бригадир кричит грозно:
– Бойся! Бойся! –
и снова радеет о людях, -
– Бойся!
То же самое я твердил своему другу, зная наперёд, что мои слова отскочат как брызги от раскалённой сковородки.
Бойся…
Я имел в виду девушек, носящих контактные линзы.
Он всегда попадался на эту удочку, сколько его ни предостерегали. Девичьи глаза в контактных линзах приобретают неотвратимую влажность, стоит им обратить на тебя взор, и ты загораешься в горгоновых муках.
На заре печальной юности многие попадали в эту ловушку, мучаясь загадкой:
– Да глаза-то будто пьяненькие! –
И падали жертвой физической дифракции.
