Повесть о бабушке, жившей в умирающей деревне, куда мы приезжали на летние каникулы. О бабушке, которая умела водить автомобили вплоть до «Урала», обсуждать (и даже горячо) перипетии российского и канадского хоккея, поить наседку из чайной ложки самогоном, чтобы та приняла в семью чужих, инкубаторских цыплят, иногда собирать всех оставшихся в деревне старух для игры «в мяч». И чувствовать, ощущать, конструировать вокруг себя самый настоящий космос.
Чемодан весны
Как только бабушка приезжала к нам, сразу же и наступала весна. Она утверждала, что эту весну в чемодане возит.
– Вон он какой у меня.
Я пялился на рыжий чемодан с разными наклейками на ненашем языке и переспрашивал:
– Какой?
– Внушительный. Туда вся моя жизнь помещается. Не то, что весна.
И правда, чемодан нам казался бездонным. Кроме (как называла бабушка) «шаблов», там лежала в теплых шалях алюминиевая кружка, несколько рыбацких колокольчиков, стекло от керосиновой лампы, завернутое в слои грубой бумаги; три или четыре карабина для альпинистских снаряжений. Соответственно, моток самой верёвки с сердечником… В картонной коробке ждали спокойной воды убийственной красоты поплавки, которые даже в руках держать было немыслимо, словно это перья какой-нибудь диковинной птицы. В целлофане – свинцовые грузила, отлитые в столовой ложке с проделанной дырочкой, резинки для донок, узенькие дощечки с намотанной леской, пассатижи.
– А пассатижи-то для чего? – интересовался отец, стало быть, ее сын, глядя как она наводит в малиновой изнанке «шик».
– Сгодятся, – уклончиво отвечала бабушка. – Вот, к примеру, еду я раз в поезде, а там парочка распутная заперлась в туалете, чо уж они там делали? Поди-ка даже и целовались. Фу. Никакого пространства, антисанитария одна. А потом выйти не могут, голосят… Проводница подошла, ключом своим рогатым – тыр-пыр. Шиш! Не поддается замок. А тут я как тут со своими пассатижами, чуток ущипнула, провернула – шварк и открылося. Люди спаслися.
Все это добро бабушка закупала, путешествуя зимой по детям и прочей родне, готовясь к летнему рыболовному сезону.
Иногда вместе ходили с ней в магазин «Рыболов-охотник». Что-то докупить, взять впрок. Она шныряла, лихо лавировала средь плечистых мужиков рыболовов и охотников. Продавцы сперва относились к ней с некоторой издёвкой.
– Есть тройник однёрка, милок?
– Тебе, бабуль, зачем?
– На сома, – простодушно говорила она. – Лется взяла одного, ростом чуть поболе тебя. И что характерно – прям за брюхо взяла, толстое, вот что у тебя.
Или повертит в руках спиннинг и скажет:
– Хороша вещь.
Нюхнет и удивится:
– Вишневый.
Затем бережно водрузит на место:
– И все равно баловство.
– Бери, баушка, – скажет, как ребенку, продавец.
– Не, парень. Не бабское это дело, скушно. Пробовала на Оке. А в траве старик сидел, я его не видала. Размахнулась и прям за ухо его. А ухо у него большое, как лопух. Он кричит, а я не пойму, в чем дело, дёргаю, тяну. Он как вышел с ухом этим малиновым и блесной моей. Я прям обомлела. Да и арашек, поди, опять полный позем будет. (Арашками она звала колорадских жуков). Когда мне с удочкой-то? Хошь и с такой волшебной. Я по-деревенски «телевизоров» (сеток под названием экран) наставлю, морды две штуки есть. А к осени мотыгой наловлю, – ввергала она в полный ступор продавца.
– Как это – мотыгой? – уже не ухмылялся тот.
– Очень просто, – обозревала бабушка накомарники. – Есть у нас в деревне два озера. Глыбкое и не очень. По весне они сообщаются по лощинке такой вот, из глыбокого тогда караси и переплывают в то, которое не очень. Летом-то я огород из него поливаю, а к августу воды, что в блюдечке остается. Коровы, лоси приходят напиться. Оставляют «копытца», ну, ямки. В них влага и задерживается. А карась-то он живучий. В этих ямках сколь угодно существовать может. Ну, вот я беру мотыгу, лукошко и иду. Буздык в одно «копытечко», шмяк в другое – жарёха готова. Приезжай, мил человек, и на твою долю хватит.
Не помню, оставалась ли она довольна произведенным на здоровенных мужиков эффектом… Или просто уходила. Единственное место, где она могла молча простаивать часами, был отдел мормышек. Бабушка смотрела на них зачарованно. Думала о чём-то.
В тот вечер, когда мы совершали поход в магазин, мама подарила ей новенькие резиновые сапоги. Бабушка надела их, сидя на табуретке, повертела ногами, издавая приятный скрип.
– Ты, глянь, с зайцами.
Сапоги и впрямь отбрасывали по стенам и потолку теплые, мягкие блики – солнечных зайчиков.
Бабушка благодарила, и улыбалась:
– В таких сапогах и замуж не стыдно.
А потом произносила мне шёпотом:
– Как договаривались. Уходим чуть свет на первый автобус. Отцу я намекну. А в школу я тебе потом каку-нть записку настрочу.
Правда, писать она вообще не умела.
Абсерватория
Дед Куторкин пришёл к нам за лестницей.
– Все, – сообщил он. – Баста! Обсерваторию буду строить.
Бабушка аж поперхнулась, закашлялась в сенях. Там она жарила утрешних карасей, и не просто так жарила – пыталась добиться корочки.
– Где ж ты этот, – сиплым после кашля голосом произнесла, – скоп-то
возьмешь?
Представление о том, что такое обсерватория бабушка уж худо-бедно имела.
Она, конечно, не сомневалась, что все создал Бог. Но была порой не прочь выслушать и иную, научпопную точку зрения. Поэтому вечерами внимала умным передачам из приемника «VEF».
– Где-где, – бубнил дед Куторкин, и смахивал с рукава пиджака полосатого (как арестант) колорадского жука.
