Одна имела диплом осеменителя крупного рогатого скота, другая – служила мирным почтальоном и любила втыкать в деревья финские топоры. Но в обеих старухах сидело то, что было больше их профессии и навязанных социумом привычек – традиция и память. Матери научили их когда-то плакать. Вот по сути своей они ими и были – плакальщицами. От матери к дочери переходило это умение. Свадьба – их зовут, они оплакивают свободу. Не притворно. Не понарошку. А вводя себя в этакий транс, из которого выход – двое суток мучительного бреда и боли. Похороны – за ними на лошади или машине едут. Узелок всегда готов. Хорошей плакальщице заранее говорили:
– Приходи ко мне поплакать.
Их уважали порой даже больше колхозного бухгалтера или председателя.
Это как песня для них или былина, только в надрыве все, мокрое.
Сталин умер – маменьки семь дней плакали. Брежнев почил – уже сами сёстры дедовы причитания сочиняли – не на бумажке, в голове. Никаких канонов. В каждой местности по-своему. Фольклор. И потом на каждый случай – плач разный. Сам человек приставился, без посторонней помощи – одно. Громом убило – другое. Коли с перепою концы отдал – третье.
А в быту как положено – антагонизм. Смешливые были сёстры Марьяна с Урсулой. Сено мечут в копны – мужики кряхтят, а они языками, что бритвой орудуют. Впрочем, и мужья под стать. Ни одного угрюмого.
А как приезжают – аде, урницят. Прямо сразу перевоплощение дикое.
Все свое неудавшееся, непоправимое, саднящее вспомнят, про покойного подумают и рвут воздух так – кошки в обмороки падают. Даже самая старая выпь с озера не сравнится.
В день третий деда впрягали в телегу, гроб с покойным на сено. И горестно, и смешно. И вот это всегдашнее: мы-то пока еще живы.
Дед Куторкин копал могилы загодя. Называл это физкультурой. Когда появится покойник, за три дня много чего надо успеть сделать. А тут ещё могила. А каждый день для разгона крови – это ничего. Это даже бодрит. И веночки от ветерка шелестят. Друганов проведать можно, крапиву с них порвать. Посидеть, вспомнить хорошее.
С кладбища шли – старухи круги чертили ножиком, чтобы смерть за ними не следовала.
А на другое утро деду Куторкину надлежало стать заместителем. Ну, покойного. Вообще-то полагалось напялить на себя его одежды, но поскольку все было инсценировкой, он оставался в своем, шапку с какардой милицейской только напяливал. Сидел, выпивал самогон, сотворенный старухами из еловых шишек, и заливал им про загробный мир байки. Иной раз так рассочиняется, что и сам поверит. Расчувствуется.
А потом старухи пели. А дед Куторкин смотрел на них и умилялся. Щека то и дело срывалась с кулака, который ее подпирал.
Эпилог
В декабре снег рассыпчат и дивен. А у бабушки всегда к нему пиетет:
– Когда идет снег, – говорит она, – то, кажется, что и гадостей в мире нет больше.
Я катаюсь на лыжах с крыши нашего дома. За неделю, с той стороны, где сад, а за ним среднестатистическое русское поле – наметало сугробов под скатную жесть. Проделав лыжню прямо в лощинку, мы с бабушкой довершаем ее трамплином из негодных листов шифера, засыпаем снегом, смачиваем водой. Это угарно и весело.
Бабушка стоит в сторонке и смотрит на меня, заснеженного. Потом не «вытерпливает», тащит из сарая свои коротенькие, «летящие» по выражению деда Куторкина.
Раз скатывается со мною, потом ещё один. Щёки её становятся румяны, белее снега прядь выбилась из-под пуховой шали. Сели на ребристую вершину крыши, откуда в обе стороны скаты, а с торца венчает конек, труба рядом. Пахнет жизнью, теплом. Рядом с нами откуда-то появляются дед Куторкин, в ватных штанах и ушанке с милицейской кокардой, баба Таня Максимова, Чёрная, Катя. И все, все, все. Даже баба Поля – улыбается, не ворчит вовсе, типа:
– У, вражины, всю жесть мне щас проломят.
А внизу, мимо сада, по полю, утопая в снегах, идут дети наши, жены, кого любили и бросили кого. Многие, по правде говоря, сами ушли. И кажется, что правильно сделали. Мы машем им варежками с ледышками и хохочем:
– Лезьте к нам, лезьте к нам.
– Не, – качают они головами. – Дел много. И потом, мы-то ведь… пока ещё живы.
А мы хохочем, ржём прямо, остановиться не можем:
– Вы уверены?
