Эта девочка была моя мать, Маргарете, пугливая и боязливая: всякий раз, натыкаясь на своего отца, она сжималась и искала подол матери — вцепиться в него. Отец был добр к другим четверым детям, он и вообще в целом был добрый, и с двумя родившимся позднее тоже будет ласков. Только эту девочку он терпеть не мог, эту Маргарете, которая станет потом моей матерью, потому что подозревал, что она не его ребенок. Он не держал на нее зла, не раздражался; он брезговал ею, она была ему противна, как будто от нее пахло чем-то неприятным. Он даже не бил ее никогда. Других детей — иногда случалось. Грете же нет, никогда. Он даже затрещиной, даже шлепком не хотел к ней прикасаться. Делал вид, что ее не было. До самой своей смерти он не сказал ей ни одного слова. И она не могла припомнить, чтобы он взглянул на нее хоть раз. Мать сама мне это рассказывала, когда мне было лет восемь. Мой дед не хотел иметь никакого дела с этой чокнутой. А для бабушки это было причиной пригревать робкую девочку больше, чем других детей, и любить больше, чем других. Мария — так звали мою красивую бабушку, за которой волочились бы все мужчины, не испытывай они страха перед ее мужем.
Но я забегаю вперед. Потому что начинается эта история, когда моей матери еще не было на свете. История начинается, когда ее даже еще не зачали. Она начинается однажды днем, когда Мария опять развешивала во дворе белье, зажимая его прищепками. Это было в начале сентября 1914 года. И тут она увидела внизу на дороге почтальона. Она заметила его еще издали.
Со двора открывался вид на долину до церковной башни, которая возвышалась над липами. Почтальон катил свой велосипед в руках, потому что подъем к домику был крутой, а после развилки еще и без нормального дорожного покрытия. Мужчина утомился, он хотел, чтоб его называли адъюнктом, почтовый адъюнкт — таково было официальное обозначение его профессии, он носил униформу с блестящими пуговицами, он вспотел, ослабил галстук, расстегнул воротник. Дойдя до дома, почтальон снял фуражку — лишь ненадолго, для приветствия и для проветривания. Мария отступила на шаг, когда он протянул ей письмо. Это было голубое извещение с прикрепленным к нему отрывным корешком. На корешке надо было поставить подпись и отослать его назад отправителю извещения. Отправителем было государство, и оно хотело получить на руки подтверждение. Адъюнкт знал, что она знает, что нравится ему, и даже очень. Он знал также, что безразличен ей. Он и вполовину не был таким шикарным, как Йозеф, ее муж с его темным взглядом, если шикарная внешность вообще могла делиться пополам или поддаваться удвоению.
Адъюнкт не одобрял деревенских пересудов о Марии и Йозефе. Дескать, дети еще не являются доказательством любви, уж во всяком случае не доказывают, что кто-то это может делать хорошо или просто может, даже и четверо детей еще ни о чем не говорят. Женщина может рожать, даже если мужчина ее не удовлетворяет, это природа, а природа никак не связана с любовью, и даже если пару случайно зовут Мария и Йозеф, это еще ничего не значит, а скорее даже наоборот. Особенно усердствовали мужчины. А сами думали, что у них при случае вполне мог быть шанс с красивой Марией. К тому же этих супругов почти никогда не видели в деревне вместе, из этого мужчины тоже делали свои выводы и усматривали в этом еще одно доказательство. А если их и видели вместе, вид у них был безрадостный, они даже не смотрели друг на друга, Йозеф — тот всегда такой строгий, да и Мария по большей части тоже, как будто они были в ссоре. Но мужчины просто понятия не имели. На самом деле Мария любила полежать с Йозефом, тесно обнявшись, у нее был темперамент. И у мужа тоже иногда. Между ними было далеко не так, что они просто задували свет, ложась вместе. Далеко не так. И когда они задували свет, часто бывало так, что они еще долго разговаривали.
Почтовый адъюнкт добирался так далеко на край деревни только раз в неделю, ведь вдобавок ко всему приходилось идти в гору, что было утомительно. И Мария редко была одна и редко оказывалась перед домом, а потому часто приходилось стучаться в дверь — и никто ему не открывал. И весь этот путь оказывался почем зря, да-да почем зря. А нет бы людям, рассеянным по окраинам — кто далеко, кто высоко, — завести себе друзей внизу, в деревне, хотя бы одного, кому они доверяют и у кого можно оставлять для них письма, а они бы их потом сами забирали. Правда, казенное письмо полагалось отдавать лично в руки. Ну хотя бы погляжу на нее сегодня, с утешением думал адъюнкт.
