Наша мама лежала, окутанная своим пуховым облаком, и читала книгу. Автором книги была Сигрид Унсет, и на обложке была ее фотография: женщина с косой, уложенной венком на голове. Выглядела она красивой, немного полноватой, но такими тогда были женщины, так говорила наша мать. Та тонкая книга начиналась с фразы: «Я была неверна своему мужу». И я эту фразу запомнила. Мама читала вслух, но мы мало чего понимали в действии романа. Моей сестре было девять лет, а мне семь. Вокруг нашей матери могло происходить что угодно, ей ничто не мешало, как будто она вообще отсутствовала.
В одном документальном материале я читаю: «23 октября 1956 года в Венгрии разразилось первое в Восточной Европе вооруженное восстание против советской власти и коммунизма. Вторжение советских танков моментально превратило это восстание в освободительную борьбу за национальную независимость».
Венгерские беженцы получали тогда приют в нашем доме отдыха для инвалидов войны. Все было переполнено, не было ни одного свободного стула, ни одной свободной кровати, а на иную кровать приходилось по целой семье, и они размещались на ней как придется. Использовалось каждое свободное местечко. На кухне тогда управлялись три поварихи. Валил пар от отварных макарон, разлетался брызгами жир. Кухонные девочки-помощницы чистили овощи и салат. Каждое утро к дому подъезжал грузовик, из него выгружали продукты и уносили в подвал. Мой отец стоял рядом и записывал в блокнот все, что поступило.
Наша семья, до этого просторно занимавшая пять комнат, теперь теснилась в двух, своей кухни у нас не было, еда поступала на кухонном лифте, оттуда мы ее забирали и ставили на свой стол. Еда эта не могла быть вкусной: наша мать говорила, что готовить на столько людей надо специально учиться, а наш персонал был временным. Я говорю «наш персонал», как будто он имел к нам какое-то отношение.
В коридорах сидели мужчины, женщины и дети, мячи летали туда и сюда. Мы с любопытством выглядывали из нашей двери, но выходить не решались. Все было чужое. Венгерские мужчины ходили в тренировочных штанах, и когда они сидели в коридоре, то казалось, что они ждут, когда начнется матч, в котором они должны играть. Стояла вонь нестираной одежды и сигаретного дыма. Мама страдала от этого. Она зажигала свечи и снова их гасила. Она раскладывала в сторонке на просушку еловые ветки, а когда они высыхали, подносила к ним спичку. Она любила запах как свежей, так и сгоревшей хвои.
Я нашла в своей шкатулке со старыми реликвиями фотографию — на фото я стою посередине между двумя другими школьницами, мы все трое в купальниках. Мы ровесницы, но я меньше всех ростом. То было время, когда наша мать подолгу лежала в больнице, и когда нас фотографировали, я наверняка думала о ней. Мы не знали, как там она, мы не знали, что она скоро умрет, и когда она умерла, мы не могли в это поверить. Чужие люди гладили нас по голове и говорили:
— Ах вы, четверо сироток!
Это было очень неприятно. Мы еще недавно навещали ее в больнице, и она выглядела оживленной, прямо-таки эйфоричной. Но потом ей стало плохо, и нас выпроводили из палаты. Теперь я знаю, что такое бывает от морфия.
В нашем классе собирали с каждого ученика по два пятьдесят на венок, для меня это было мучительным стыдом, я готова была выпрыгнуть из окна, чтобы только не знать этого. Лучше было бы мне тогда умереть и улететь вместе с ней на небо.
Когда Грете умерла, все ее братья и сестры были еще живы, королева Грете ушла первой. И когда это случилось, ее сестры и братья, а также мы, ее дети, две мои сестры и брат, словно выпали из мира, как будто мы не знали, что она была больна, как будто не было болезни, которая вела к смерти, как будто не было и смерти. Этот день мне никогда не забыть: одна подруга рассказывала мне про свою собаку, которую ей подарили. Она непременно хотела мне ее показать. Сейчас же. Немедленно. Мне пришлось сперва провожать ее домой, полюбоваться там собакой и потом снова бежать к моей тете, чтобы поспеть к обеденному столу. Мои сестры и я жили тогда у тети Катэ, потому что наша мать лежала в больнице. На обед была отварная картошка с морковью и кусок говядины, который перед этим вываривался в супе, и его сухие волокна застревали в зубах. Это была суббота. Когда я пришла домой, мои сестры бились головой о стену, тетя Катэ плакала, роняя слезы в суп, а я не знала, что случилось. Да, и тогда они сказали мне шепотом. Наша мама умерла.
— Умерла наша Грете.
И потом опять была зима. И у них опять ничего не было. Даже шкурки от сала, которая свисала бы в кухне с потолка. Последняя картошка была уже непригодна в пищу.
