Если говорить о внешних характеристиках, то роста он был немногим выше среднего (178 см), но за счет хороших пропорций и идеальной стройности тела казался достаточно высоким. Фигуру имел весьма складную: плечистую, тонкую в талии, с маленькими спортивными бедрами — все это необыкновенно украшало его, делало атлетически легким и сноровистым в движениях. Он и поступь имел такую, будто нес себя по земле безо всякого труда.
Его бархатистая кожа, гладкая и чистая, не знала белизны — зимой и летом была одинаково смуглой, смуглее крепкого летнего загара. К тому же по рукам и груди ее защищал обильный волосяной покров, который Борис Павлович после купания приглаживал ладонями. И даже его ладные ушки казались плюшевыми от покрывающего их пушка.
Лицо, по-европейски удлиненное с красивыми восточными чертами, облагораживалось славянской мягкостью и приветливостью. Аккуратный рот, с твердо поджатой верхней губой, указывал на мужественность характера. А четко обрисованная нижняя губа, умеренно полная, подчеркивала добродушие и быструю отходчивость от мелких обид.
Роскошные густые брови, карие глаза, безукоризненные линии носа, мягкий подбородок — все это в совокупности делало его внешность необыкновенно привлекательной и броской. Вот только волосы, темные с иссиня-черным отливом, у него были прямые и негустые. Их нельзя было назвать шевелюрой.
Он носил 44-й размер обуви.
Сжатая в кулак кисть руки казалась тяжелой, но не за счет ширины, а за счет длины. В расправленном же состоянии его руки, с темной от металла и машинных масел кожей, не производили впечатление крупных. Пальцы заканчивались крепкими длинными ногтями, за которыми Борис Павлович тщательно следил, вовремя обрезал и подпиливал, не допускал обломов и зарастания заусеницами.
Он вообще отличался чистоплотностью и опрятностью, любил хорошо одеваться. Выход из дому у него превращался в целую церемонию — он долго наглаживался, придирчиво прихорашивался у зеркала.
Правда, порой ему невольно приходилось это делать, потому что щетина на его лице была необыкновенно густой и жесткой, к тому же быстро росла, так что в выходные дни он брился по два раза на день. Электрические бритвы и безопасные станки его бороду не брали, поэтому он брился по старинке — дорогими опасными бритвами.
Борис Павлович знал, что красив настоящей мужской красотой, и носил себя с достоинством, а его взгляд на мир так... самую малость отдавал высокомерием, хотя в этом не было нарочитости, просто таким его сделала природа.
Но главные достоинства Бориса Павловича, конечно, заключались в хороших мозгах, в интеллектуальных качествах. Несмотря на неполное среднее образование, он легко разбирался в любом техническом вопросе, с пониманием читал инженерную литературу. Он был одарен способностями к точным наукам, имел превосходную память, быстро обучался. Все, с чем может столкнуться мужчина, было ему доступно.
К тому же Борис Павлович имел золотые руки. Он сам — что называется от первого камня и до последнего гвоздя — построил свой дом, даже без чужой помощи ставил электросчетчик, розетки и выключатели. Лучшего мастера по навесным замкам, по ухватам, кочергам и совкам для русской печи, по всякому сельскохозяйственному инвентарю, по изготовлению крупорушек для кукурузы, из которой когда-то повсеместно варили каши, в округе не было. Ну, об этом еще будет сказано.
По умонастроениям Борис Павлович не был пролетарием, он всю жизнь помнил проведенное с родным отцом обеспеченное детство и проявлял себя скорее обывателем западного образца, чем борцом за социальное равенство. Он так и не научился носить рабочую спецодежду, чувствовал себя в ней стесненно и после смены спешил снять. Его угнетала роль рабочего, на которую его обрекла судьба.
Одно время Борис Павлович с упоением читал художественную литературу: советские шпионские детективы, классические книги о морских приключениях, известные американские вестерны{69}, научная фантастика того времени, военные романы — были им перечитаны и даже пересказаны друзьям на вечерних посиделках. А потом он начитался этого и интерес к художественному слову у него пропал.
Он также любил поэзию, но не любую — только военную. Кроме многих стихов, знал наизусть «Василия Теркина» и «За далью — даль» А. Твардовского, с удовольствием декламировал их за столом, когда собирались фронтовики на День Победы. И даже медсестер, что ставили ему капельницы во время болезни, он развлекал чтением стихов, чем немало удивлял их, представителей духовно бедных и тупых поколений. Однажды, заметив на лице медсестры недоумение, он спросил, знает ли она, чем отличается проза от поэзии, и та не смогла ответить. Хорошо, что хоть засмущалась.
По натуре Борис Павлович был мечтателем, романтиком.
