Если бы при таком кульбите Борис Павлович вовремя возвращал заводу долг, то его бы пожурили на собрании коллектива или на заседании профкома за нецелевое использование ссуды, и все. Да и то Борису Павловичу было бы что ответить на такие упреки. Сказал бы, мол, жить в старом доме уже никак нельзя было, а новый ведь за год не возведешь, вот и пришлось сначала чинить старый... Законом это не преследовалось, поскольку выдача предприятием ссуды регулировалась только его коллективным договором{75}.
Не нравилось Прасковье Яковлевне только одно...
Приусадебные участки в Славгороде составляли 30 соток для рабочих и 50 соток для колхозников. Но в конце 50-х годов в селе начался строительный бум. Жителям села требовались все новые и новые участки под застройку. И скоро сельский совет исчерпал запас площадей, выделенных под расширение жилой зоны. За счет чего было удовлетворять спрос на новые участки?
В сельсовете выход нашли в том, чтобы рабочим уменьшить размер усадеб до 12 соток. Это позволило применять новое постановление задним числом и отрезать у рабочих по 12 соток огорода для предоставления новым застройщикам. Таким образом, если бы кому-то понравился кусок огорода — а там был отличный молодой сад! — у Прасковьи Яковлевны, то ей бы остался участок в 18 соток, причем с более хорошим садом.
Беря же у самой себя новый участок для застройки, она получала только 12 соток... — весьма неудачную полоску земли размером 20×60 метров.
Как видно из изложенного, все аргументы Прасковьи Яковлевны легко опровергались. Если бы у нее был настойчивый оппонент, то он бы обязательно сыграл на том, что глупо терять 18 соток огорода, если можно отдать только 12. За лишние 6 соток люди друг на друга с топорами идут.
Но Прасковья Яковлевна пожертвовала и сотками, и отцовским садом, и всеми другими соображениями в пользу старого дома и настояла на строительстве нового.
Тетка, которой она продала родительский дом, — вдова с двумя детьми — капитально отремонтировала его, прожила в нем до глубокой старости, затем продала новым жильцам... И он до сих пор стоит, уже 60 лет!
Так почему Прасковья Яковлевна решилась на перемену жилья в ущерб и саду и огороду? И почему умный Борис Павлович с нею согласился и сам впрягся в новостройку, в столь страшную обузу?
Ну, во-первых, Прасковье Яковлевне, конечно, хотелось пожить в новом доме.
Во-вторых, не последнюю роль играл вопрос престижа. Ее родители были людьми простыми, но не бедными. Они всегда стремились иметь все самое лучшее, добротное и новое. Это был их главный житейский принцип. Так они ее одевали, так давали ей образование, так содержали дом и усадьбу, все свое хозяйство. Такой же была и их дочь — Прасковья Яковлевна не могла допустить, чтобы люди, которых она по своим меркам ставила ниже себя, жили в новых домах, а она — в старом.
Но было еще и третье соображение — Борис Павлович...
Борис Павлович, увы, все свободное время проводил в праздности, если уместно говорить о праздности рабочего человека. Он не любил физически трудиться, поэтому кое-как содержал межу из желтой акации, которую надо было ежегодно подстригать. А потом забросил ее, и Прасковья Яковлевна, дабы та не превратилась в непролазные дебри, десятилетиями ежедневно вырубала ее под корень специально купленным маленьким топориком.
Так же не сразу Борис Павлович забросил и сад. Сначала перестал следить за деревьями, обрезать и опрыскивать их, а потом выкорчевал одно за другим. И с огородом... С годами он переложил заботу о нем на Прасковью Яковлевну. Помогал в редких случаях, когда шла сезонная посадка или уборка картофеля.
У него не было любимого занятия, ни в чем он не находил удовольствия. Весь образ жизни, заведенный в семье, ему не нравился. Он жил какой-то своей жизнью, отдельной от семьи, отчужденной, странной. Скучна была ему рутина. Какое-то беспокойство владело им, словно глубоко внутри его организма сохранялся активный древний ген кочевничества, ненавидящий оседлость, противодействующий ей и задающий свои законы бродяжничества.
Бориса Павловича увлекали компании друзей, поездки на природу, на рыбную ловлю, иногда застолья с песнями и музыкой, любое мелькание лиц, любые разговоры. Особенно проявились эти его наклонности с покупкой личного транспорта. Да он для этого и покупал его — сначала велосипед, потом мотоцикл, потом машину... Теперь после работы он спешил не домой, а ехал куда-нибудь, к кому-нибудь.
Он не терпел одиночества, все время стремился быть с людьми. Но поскольку в селе найти совсем уж свободные компании затруднительно, то он ездил в гости, даже к малознакомым людям, даже в учреждения, где люди не занимались сложным трудом — где были сторожа, дежурные. Это было курятники, овощехранилища, медицинские диспансеры... Он знал все села своего района и даже Запорожской области, знал там многих людей, которые к нему благоволили и встречали его радушно. Он никому не надоедал, потому что таких знакомых у него были сотни.
Ну и конечно женщины...
