— Не рванули бы они, сволочи, с той стороны, — задумчиво сказал офицер и крикнул: — Охрименко! — К нему подъехал широкогрудый и рослый бородатый вахмистр. — Мигом на ту сторону! Не давай большевикам мост взорвать. К «Георгию» представлю!
— Есть! — Охрименко выхватил шашку. — Взвод, за мной, марш! — И, пригнувшись к шее лошади, с места в карьер понесся по самой середине огромного моста, казаки — за ним. Через несколько минут с той стороны, запыхавшись, прискакал молодой казак и прерывисто прокричал:
— Ваше благородие!.. Мин нетути!.. Охрименко приказали взводу окапываться, а красных не видать!..
— Молодец! Скачи в полк, доложи, что мост нами захвачен без потерь. Эскадрон, за мной! — И казаки поскакали вперед, дробно процокали копыта и затихли.
Девушки бегом бросились к госпиталю. Еще за три квартала до него они увидали, как раненые — кто сам, кто с помощью товарища, кто опираясь на плечо санитарки — поспешно ковыляли в разные стороны. Ощущение нарастающей неминуемой катастрофы охватило их: будто черная туча наползла на солнце и грозно обратила ясный день в страшную ночь.
— Вы куда? — бросились они к двум бойцам из своей палаты, которые брели шатаясь.
— Эх, милые, начальник госпиталя велел спасаться кто как может… По жителям.
— А которые ходить-то не могут?!
— Эх, милые, тех Колчак вознесет…
Задыхаясь, вбежали они на госпитальный двор.
— Тося! Наташа! — Старый, худой и высокий, как жердь, врач в белом халате замахал им руками и сам неловко заторопился навстречу девушкам. — Родные вы мои!..
— Алексей Петрович! Что делать?
— Тосенька, немедленно бегите отсюда, скрывайтесь сейчас же — ведь вас, как дочь председателя ревкома, тут любая собака знает! Да, постойте, возьмите с собой какого-нибудь раненого. Бегите, детка! Наташенька, мы с вами остаемся, мы с вами нейтральный медперсонал, мы не можем бросить тяжелораненых без помощи — почти все врачи разбежались, сестры тоже. Их понять можно, о колчаковцах говорят такое!.. — Он побежал к воротам — поднять раненого.
Тося неожиданно разрыдалась. Наташа — вслед за ней.
Плача, они обнялись.
— Где я тебя найду, Тосенька?
Прижимаясь к мокрой щеке, мешая свои слезы с ее, Тося торопливо заговорила:
— Слушай, во-первых, дедушка Василий на кладбище. Ему довериться можешь, без всяких. А уж если что будет очень срочное, приходи в аптеку на Мещанской к провизору Якову Семеновичу и скажи: «У меня очень голова болит». Он спросит: «Пирамидон помогает?» Ты отвечай: «Нет, у меня рецепт». Отдашь рецепт и в нем напиши, что тебе нужно, а он тебе скажет, когда прийти за порошками…
В конце улицы поднялась беспорядочная стрельба.
— Он, Наташенька… — Безутешно плача, Тося поцеловала мокрое лицо подруги и бросилась к Алексею Петровичу. Вдвоем они кое-как поставили на ноги раненого, цеплявшегося руками за железные прутья забора. Тося опрокинула его себе на спину и, всхлипывая и плача, повела-потащила его, согнувшись маленькой упругой дугой, побыстрее от госпиталя, в глухой переулок. Старый врач постоял у ворот, опустив голову, потом повернулся и побрел к непривычно распахнутой настежь двери главного входа.
Наташа, задыхаясь, бежала по ступеням в свою палату на третий этаж. «Боже мои, белые в Уфе! Что будет с ранеными?.. А со мной? Теперь уж наверняка найдет меня мать, снова появится этот Безбородько… А может быть, смерть?!»
— Сестрица, помогите, сестрица! — позвал ее в палате раненый в живот боец. Лицо его побелело до синевы, глаза сухо горели. — Укол бы мне какой, мучительно очень… Плохо мне, помираю…
Наташа кинулась к аптечному ящичку, достала ампулу морфия, впрыснула ему ее содержимое.
— Спасибо, сестричка, помирать легче будет, — медленно, отделяя каждое слово, выговорил он.
— Ну, зачем помирать, мы с вами еще поживем.
— Иванов я, с-под Смоленска, Михаилом звали. Партейный я, кончит меня Колчак, — с натугой сказал он. — А ты зачем осталась? Не знаешь ты белогвардейцев! Снасилуют они тебя за то, что в красном госпитале работаешь, а то расстреляют. Уходи, сестра!
— Не могу я свой пост бросать, товарищ Иванов. Кто же за вами ухаживать будет?
— Наша жизнь конченая, а твоя вся впереди! Молодая ты еще!.. Уходи, сестрица. Может, среди гражданских тебя не тронут… А потом наши пойдут в наступление, спасут тебя… Всех спасут…
Страшно закричал на койке в углу другой раненый, у которого начался приступ травматической эпилепсии. Наташа бросилась к нему, но разве может слабая девушка удержать эпилептика? От судорог и корч у него разошлись швы, хлынула кровь. Со слезами бессилия на глазах Наташа начала бинтовать его, приговаривая что-то успокоительное и стараясь не слышать приближающихся выстрелов, дикой брани и нарастающего топота сапог.
С грохотом распахнулась дверь, на пороге стояли офицер и несколько колчаковских солдат — все пьяные.
— Ах, сестрица! А ну-ка покажи нам, кто здесь коммунисты и прочие комиссары? Да поживее! А то один полоумный Дон-Кихот, старый клистир, спорить начал — больше не будет! — Он дунул в ствол нагана.
