— Коневский, — обратился к нему, — может вы встанете, и мы постараемся пробраться домой.
— Нет, — ответил он, — я умираю. Прошу вас: найдите сына, положите его рядом со мной, я его хочу перед смертью обнять.
Мне удалось найти его сына.
Он был мертв.
Я отца придвинул к нему.
Он его обнял, заплакал, вздохнул и умер.
Когда у нас в Черкассах был погром, евреи прятались. Кто-то из русских соседей указал, что в саду земской больницы скрываются евреи. Народицкий и его жена увидели смотрителя больницы и двух сестер, выходящих из больницы. Они подбежали к ним и стали умолять их спрятать.
Те отказали.
В это время подошло несколько бандитов, они обратились к Народицкому.
— Идем на вокзал.
Жена стала умолять их отпустить его.
Они ее успокаивали:
— Ничего, не беспокойтесь, мы только проверим документы и отпустим его сейчас же.
Жена пошла с ними. Всю дорогу она упрашивала их.
— Отпустите нас, берите, что хотите. Мы здесь поблизости живем, идемте с нами, мы отдадим вам все деньги.
Ей ответили:
— Ты можешь идти, а у него мы проверим документы и отпустим.
Так их довели к мостику возле польского кладбища. Там поджидала еще одна банда.
— Ведем коммуниста, — крикнули им.
Народицкий никогда ни к какой партии не принадлежал. Несчастные поняли, что их ждет, и стали снова умолять отпустить их.
Они опустились на колени.
Стали клясться, что никогда ни к какой партии не принадлежали.
Тогда бандиты отбросили жену.
Крикнули ей:
— Молчи, если не хочешь, чтобы тебе глаза выкололи!
Его они повалили на землю.
Выстрелами убили.
Жена страшно стала кричать.
Ей сказали:
— Теперь уж нечего кричать, иди.
Она пошла, плача и крича по улице.
Какие-то бандиты ее встречали… избивали прикладами, сна очнулась в земской больнице… привели ли ее туда или она сама пришла… она не помнит.
Мы все находились в доме: наш сосед, его жена, мама, сестричка, братик и я. К нам забежала другая наша соседка, у которой только что убили мужа, и стала просить отвести ее куда-нибудь. Наш сосед и я пошли с ней. Не успели мы еще открыть дверь, как ввалилась банда.
— Куда идешь, — спросил один.
И два раза выстрелил.
Сосед упал подстреленный.
Я убежал в одну комнату, наша соседка в другую. Там ее убили. Я все время сидел под кроватью и оттуда видел, как один, в форме матроса, расстреливал всех. Все солдаты молчали. Не требовали денег, ничего, не кричали. Пробыли они минут 5. Когда они ушли, я вылез из-под кровати.
И увидел, что все мертвые.
Я выскочил из окна и бросился бежать. И прибежал на наш черкасский вокзал. Там я видел, как растравливали евреев, слышал крики. Но я не плакал. Я собирал патроны, как будто ничего не случилось, как будто маму не убили… я совсем все забыл. Что было на вокзале… рассказать… не могу… это слишком… страшная картина. Потом я бегал по городу, прибежал на берег. Ходил по берегу. Меня не трогали, думали, что я русский. Ко мне подошел какой-то солдат, дал мне мешок и сказал:
— Иди, грабь.
Старику Брусиловскому сказали, забрав все вещи:
— Иди с Богом.
Он пошел, его застрелили в спину.
Оставшиеся женщины сидели в сарае, и видели, как соседские прислуги расхищали их добро. Прислуги заметили их и подбежали к бандитам:
— От це жидовка бачила, як мы бралы, — крикнула одна, — пойдить и убыйте их, бо як вы уйдете, нас в тюрьму посодять.
Бандиты бросились за женщинами,
Брусиловская убежала в сад, но ее догнали, и она стала умолять:
— Товарищи, у меня мужа убили трое сироток осталось. Я в положении. Кому я могу повредить. Умоляю вас, не лишайте моих деток матери.
Ей крикнули:
— Ничего им не будет, твоим жиденятам, молчи! И убили ее.
Маруся Украинская очень похожа на русскую, и потому ей удалось пробраться на вокзал в Смеле. Все солдаты были пьяны. Она обратилась к матросу с просьбой за арестованного еврея.
— За жида просишь, — сказал он, — что они вам хорошего сделали? Да, впрочем, я могу… помиловать. Я все могу. Вы знаете, я ужасно ненавижу жидов, но вашу просьбу исполню: идите, забирайте вашего жиденка.
А на вокзале шел визг, гам, смех, самое непринужденное веселье. Среди банды она узнала черкасских гимназистов, гимназисток, офицеров, людей общества. Все отплясывали под звуки граммофона.
Моему мужу 93 года.
Когда евреи бежали из села Орони, я должна была искать для своего мужа подводу, потому что идти он не мог. Но мужики, к которым я обращалась за подводой, отказали мне, говоря, что они получили строгий приказ:
— Евреев не возить.
К нам ворвалось 10 повстанцев и потребовали, чтобы мы им указали, — где находятся наши сыновья-коммунисты.
Начали бить нас.
Старик отдал им последние 200 рублей, и они ушли. Дальше оставаться дома мы уже боялись и решили куда-нибудь спрятаться. Мы стали пробираться в сарай. Мне это удалось.
А старика уже заметили и повели в ближайшую хату. Я слышала, как они требовали у него, чтобы он выдал сыновей.
Он с раздражением ответил:
— Оставьте меня в покое.
Выстрелили в него 3 раза.
Он упал.
Тогда уже мертвому, ему разрубили голову и разрезали лицо. Раздели его и забрали все вещи.
