– Если говорить об опасности, то посмотри, в какой ситуации оказался Торри. Или Отпрыск.
– Йен… – Арни вскинул руку. – Выслушай ее.
Старик покачал головой и нахмурился. «Истерикой и нахрапом ты ничего не добьешься» – вот что это означало.
– Йен, – промолвила Фрейя с улыбкой, – мой Серебряный Камень… – Она тоже покачала головой. – Ты не вполне осознаешь, о чем просишь. Камень Брисингамена – не просто драгоценность, не просто нечто единственное в своем роде, как, скажем…
– Как Мьёлльнир, – вставил Арни.
– Да, как Мьёлльнир, – кивнула Фрейя. – Или как Гунгнир, или как Котел Дагды [15], или… – она указала на висящие на крючке ножны с «Покорителем великанов», – или как иные предметы, рожденные мифом и легендой точно так же, как материей, волшебством и силой.
– Подумаешь, пустяки какие, – сказал Йен.
– Ну-ну, мой Серебряный Камень, не заводись. Гунгнир и Мьёлльнир способны разрушить горы, а твой «Покоритель великанов» убивает тех, кого невозможно убить. Нельзя сказать, что это пустяки – разве что по сравнению с ожерельем… Некогда я носила его на шее, – продолжала Фрейя. На сей раз не нашлось никого, чтобы напомнить, как она его получила. – Только подумай, Йен: семь самоцветов, которые содержат достаточно материи и энергии, чтобы переделать вселенную, чтобы начать все сначала, воссоздать все чистым и новым! – Она облизнула губы. – Тогда время еще не пришло. Ты думаешь, сейчас пора? Нет, конечно, ты так не думаешь. – Богиня покачала головой. – Но рано или поздно это время настанет. Творение и разрушение – две стороны одной и той же монеты. Великан Имир, первый из всех, сосал молоко коровы Аудумлы, которая вылизала из соленых камней Бури. Внуки Бури убили Имира и сделали из его смердящей плоти землю, из багровой крови – моря, из костей – горы и из черепа – самый небесный свод. Одну из его ресниц впоследствии перековали в Гунгнир; обломок ногтя стал Щитом Тюра; сморщенный мозг Имира сделался облаками. И все ради этого… – Казалось, Фрейя лишь слегка постучала по полу, но в шкафу зазвенела посуда, и чашка Йена подпрыгнула. – Ради всего того, что мы – и ты, Йен, и даже я! – знаем и видим. Я счастлива всякий раз, когда вдыхаю свежий утренний воздух или сжимаю ногами бедра любовника. – Она склонила голову. – Но как ты думаешь, каково пришлось Имиру?
Йен не знал ответа, да и потом, вопрос был риторический. Уж конечно, великану не хотелось…
– Думаю, – произнес Арни, прервав молчание, – то есть надеюсь, что он был к этому готов, что он утомился быть Имиром и был готов к тому, чтобы начать все сначала, готов стать землей, морями, готов к тому, чтобы все его мысли, чувства и знания развеяло ветром как золу… – В мерцающих отблесках пламени морщины на лице Арни казались крохотными черными каньонами, извивающимися по поверхности земли.
– Я тоже так думаю, Арнольд, – сказала Фрейя. – Потому что иначе выходит, что у него отняли то, чем он был, чем он мог стать, чем ему суждено было стать. Шива Разрушитель есть Брахма Созидатель, Йен, – произнесла она, снова обернувшись к юноше. – Они одно и то же, или же они оба жестокие обманщики, разрушающие то, что еще не готово погибнуть, дабы создать то, что еще не готово возникнуть. Ты верно выбрал, вложив те два камня в мои руки, ибо я та, кто я есть.
– Но кто ты?
– О… – Женщина улыбнулась. – Много кто. Я Фрейя, старая богиня плодородия в отставке. Или же думай обо мне как о Вишну [16], увитом вянущими цветами: тогда изумруд Брисингамена – это Каустубха [17], которую он носит на груди, рядом с отметиной священного тельца. Или думай обо мне как о его аватарах: о Матсье, Курме, Варахе, Нарасинхе, Вамане, Парашураме, Раме, Кришне, Будде[18]… Но не о Калкине [19], ибо его час еще не пробил. – Над ее левой грудью неожиданно проступил тугой завиток черных волос; Фрейя прикоснулась к нему, и он исчез. – А может, я и есть Калкин, чье время настало, а Арнольд – господь Рама, что умалился, дабы служить тебе – подобно тому как Кришна служил возничим Арджуне. Или, может статься, я Иштар, Инанна, Астарта [20] и всегда женщина: женщинам надлежит разбираться в творении, сохранении, разрушении и возрождении, ибо все это происходит в наших телах каждый месяц, и нам приходится быть тем, кто мы есть, и тем, что мы творим в наших телах, вместо того чтобы устремляться в мир, подобно острию клинка или… другим вещам. Ты очаровательно краснеешь, мой Йен, но я вижу, что ты меня понимаешь.
– Какое отношение все это имеет к…
– Нет! – Фрейя вскинула руку, и в ее голосе и манерах больше не было тепла и обаяния, лишь высокомерная холодность. – Не притворяйся, что ты ничего не понял. Не в моем присутствии. Два самоцвета надежно спрятаны ныне, Скрытые и хранимые мной и крепкой рукой моего товарища, – сказала она, беря руку Арни в свои ладони. На мгновение она поднесла руку Арни к своим губам, затем выпустила ее. – И для меня отдать хотя бы один из них…
– Всего один! У тебя же останется другой, а без него…
