— Я сказала ему, что сделаю, как он хочет. — Ее лицо кривилось от плача, но она нашла в себе силы смотреть Альфреду прямо в глаза. — Сказала ему, что признаюсь. Мне было очень больно и страшно…
Друзья переглянулись.
— Нужно известить канцлера, — шепнул Альфред на ухо Хансу. А затем, повернувшись к плачущей женщине, спросил: — Ты видела этого человека прежде?
— Не знаю, мой господин… Там было слишком темно.
— Может быть, ты узнала его голос? — спросил Ханс. — Может быть, было что-то еще — родинка на подбородке, шрам?
— Простите, я ничего не запомнила…
В доме Юлианы Брейтен они провели не менее часа, пытаясь вытащить из ее памяти еще хоть что-нибудь. В конце разговора Ханс сказал ей:
— Тебе нужно уехать из города. Немедленно.
— Святая Дева! — охнула женщина. — Но почему?
— Это чудо, что тебя действительно выпустили. Если викарий захочет, он снова бросит тебя в темницу.
— Уезжай, — помедлив, поддержал товарища Альфред. — И чем скорее, тем лучше.
Сад у обители бенедиктинцев медленно засыпал. Сквозь позолоту листьев отчетливо проступала темная бронза, розовые кусты затихли и съежились, скорбно роняя вниз пурпурные, алые и багряные капли. Осень покидала землю, забирая с собой последние остатки тепла.
— Прекрасное место… — задумчиво произнес каноник, глядя на лежащий у подножия холма город. — Знаете, господин Хаан, я вырос в замке своего отца, барона фон Хацфельда, и сильно привязался к деревенской жизни. Мне куда милей щедрый простор полей и лугов, нежели вонь и теснота каменных улиц.
— Послушайте, Франц, мы оба дорожим своим временем. Вы — соборный каноник и член капитула. Я — бамбергский канцлер. Полагаю, вы пожелали встретиться со мной не для того, чтобы говорить о прелестях жизни в деревне.
Франц фон Хацфельд сдержанно улыбнулся.
— Разумеется. Нам с вами предстоит разговор серьезный и важный. Но мне всегда казалось, что такие беседы лучше вести на свежем воздухе, среди цветов и деревьев. Взгляните, какие розы. Монахи очень бережно ухаживают за ними и даже, я слышал, вывели несколько новых сортов. Взять хотя бы вот этот. Видите? Лепестки цвета спелой, наполненной соком вишни. А рядом с ним — разве не чудо? Бутон у цветка бархатный, крупный, с траурно-черной каемкой по краю. Эти розы весьма высоко ценятся среди…
— О чем вы хотели поговорить со мной?
Каноник неопределенно пожал плечами.
— О прошлом, о будущем, о том, что следует изменить, и о том, чего изменять не следует. Возможно, когда-нибудь, через год или через два, вы вспомните наш разговор и эту прогулку под стенами Михайлова монастыря и скажете себе: воистину, это был один из самых важных дней в моей жизни. Впрочем, — фон Хацфельд задумчиво потер кончик носа, как будто настраивая себя на более серьезный лад, — перейдем к делу. Думаю, вы согласитесь, господин Хаан, что Германию в скором времени ожидают значительные перемены. Война завершится, враги кайзера будут повержены. Кто-то потеряет свой титул, кого-то отправят в изгнание, кого-то — на плаху. Император не церемонится со своими противниками и весьма наглядно продемонстрировал это в Праге, где головы бунтовщиков и отрубленная рука графа фон Шлика[56] несколько недель украшали собой Карлов мост.
— Вы полагаете, протестанты подпишут мир?
— А что им еще остается делать? Христиан Брауншвейгский мертв; датчане разгромлены и отступают на север; Мансфельд и Бетлен Габор не представляют реальной угрозы[57]. Протестантская партия не имеет больше ни сил, ни вожаков, которые были бы в силах продолжить борьбу. В течение ближайшего года, как я полагаю, мирный трактат будет подписан. Что же произойдет после того, как на бумаге просохнут чернила, а на оружейные склады навесят замки? Судьбу Империи станут определять два человека. Кайзер и его кузен, курфюрст Максимилиан Баварский.
Фон Хацфельд остановился возле куста с кремово-белыми розами, аккуратно переломил стебель у одного из цветков.
