— Теперь вы знаете, чего я хочу, господин Хаан, и знаете, что я могу дать вам взамен. Немедленного ответа не требую — в таких случаях всегда необходимо время, чтобы принять правильное решение и быть уверенным в нем. Однако я хочу, чтобы вы поверили в мою искренность и не думали, будто я пытаюсь заманить вас в ловушку. Именно поэтому я намерен сообщить вам нечто важное. В вашем близком окружении есть человек викария, господин Хаан.
— Вы уверены?
— Почти уверен, — ответил каноник, сделав ударение на слове «почти». — И почти уверен, что он пользуется большим доверием Фридриха Фёрнера.
— Вы знаете имя этого человека?
— Да. Он называет себя Генрих Риттер. Думаю, имя вымышленное.
— Почему вы решили, что этот человек из моего окружения?
— Как-то в разговоре со мной его преосвященство обмолвился, что с Божьей помощью он теперь может читать мысли своих врагов. Думаю, не нужно пояснять, что главный враг господина викария — это вы.
— Что еще вам известно?
— Обычно со всех протоколов, которые поступают из Высокой Комиссии, снимается несколько копий: для епархиального архива; для личного архива викария; иногда — для его сиятельства. Так вот, Фёрнер распорядился, чтобы с каждого протокола делали еще одну копию.
— Вы полагаете, что эта копия предназначена для…
— Именно, — кивнул фон Хацфельд. — Хоть мне и непонятна цель, с которой все это делается.
— Что еще?
— Моим людям удалось выследить этого Генриха Риттера. Они видели, как он заходит внутрь тюрьмы, как выходит оттуда. К сожалению, они не смогли узнать, где живет этот человек, и не разглядели его лица. Видимо, он обладает звериным чутьем и чувствует слежку. Прошу, господин канцлер, отнеситесь серьезно к этой угрозе. Удар, который враг наносит нам со спины, часто бывает смертельным. Несколько лет назад мне довелось прочитать историю одного римского сенатора из рода Кассиев. Этот сенатор, к своему несчастью, повздорил с могущественным Квинтом Макроном, префектом претория, вторым человеком в императорском Риме[63]. Не имея возможности устранить своего врага при помощи ложного обвинения, Макрон подослал к нему наемных убийц. Однако кривые кинжалы не помогли префекту добиться желаемого: сенатор был крайне осторожен и вдобавок усилил охрану своего дома. И тогда Макрон нашел иной способ избавиться от него: подкупил одну из его служанок Кассия, и та пронесла в хозяйскую спальню корзину с ядовитой змеей внутри. Той же ночью змея выползла из корзины и, проскользнув под одеяло, ужалила сенатора в грудь.
Фон Хацфельд прошел еще несколько шагов вперед. А затем произнес негромко:
— Будьте осторожны, господин канцлер. Ваши друзья слабеют с каждой минутой, а враги набирают силу. И плетеная корзина уже стоит в вашей спальне.
Обед князя-епископа был, по обыкновению, обильным и сытным. Айнтопф[64] со свиными ребрами, морковью и белой репой; запеченная на луковых кольцах форель; кровяные колбасы, овечий сыр и круглая коврига пшеничного хлеба размером вполовину тележного колеса. На десерт его сиятельству подали сладкое вино с медом, изюмом и имбирем и круглые франкфуртские пряники, на каждом из которых кондитер изобразил родовой герб фон Дорнхаймов — стоящие на задних лапах лисы и львы в рыцарском четырехугольном щите.
После обеда его сиятельство удалился в свой кабинет: вздремнуть пару часов и, может быть, со скуки прочесть несколько страниц из Тридентского катехизиса[65]. Туда же, в кабинет, он велел отнести пирог с крольчатиной и два кувшина грушевой воды, которая, по словам докторов, помогает при пищеварении.
Георгу Хаану пришлось полчаса дожидаться, прежде чем князь-епископ, наконец, принял его.
— Зачем явился, Георг? — опрокидывая в рот кусок пирога, поинтересовался фон Дорнхайм. — Или вы с Фёрнером, как собаки, бегаете друг за другом, разнюхиваете, чего бы еще утянуть со стола, пока хозяин не видит?
— Так господин викарий был здесь?
— Конечно. — Фон Дорнхайм усмехнулся набитым ртом. — Еще и запах не выветрился… Ну, что стоишь как кладбищенский сторож? Садись, рассказывай, зачем явился мне аппетит портить.
— Рад видеть ваше сиятельство в добром расположении духа. Что же касается вашего аппетита — я не знаю на свете силы, которая могла бы испортить его.
