Отвесно падающая масса воды швыряла его из стороны в сторону, крутила, как щепку, поднимала к поверхности, а затем с силой давила вниз. Растерянный и оглушенный, он подчинился ей. Но через некоторое время все успокоилось, гром и безумие водопада остались далеко позади. Огромное озеро, окаймленное желтыми скалами, лежало теперь перед ним. Успокоившись, он плыл в глубину, наслаждаясь царящей вокруг него прохладой, тишиной, неподвижностью. Внезапно его сердце забилось с чудовищной быстротой, страх и предчувствие немедленной смерти стиснули голову. В толще воды он разглядел размытый, чудовищных размеров силуэт. Он почти ничего не знал об обитателях подводных глубин, а то немногое, что было ему известно, почерпнул из чужих — без сомнения, сильно преувеличенных — рассказов. Он слышал о гигантских рыбах, способных одним движением челюстей смять трехмачтовый галеон. Об обитающих в африканских реках уродливых существах длиной десять футов, с кривыми лапами и покрывающей все тело броней. О демонах подводных пещер с головами, похожими на надутый кожаный шар, с мертвыми тарелками глаз и конечностями, извивающимися и гибкими, точно змеи. По-видимому, одна из таких тварей была сейчас перед ним.
Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он решился подплыть к силуэту ближе. Но то, что он увидел, было настолько необычным, что он замер на месте.
Прямо под ним, как будто вырастая из синеющей глубины, поднимался вверх огромный собор.
Он был велик, как горный хребет. Прекрасен, как застывшее пламя. Стайки мелких рыбешек скользили между каменными соцветиями кровли, огибали медные чаши навсегда умолкнувших колоколов, блестящими серебряными монетками проплывали мимо статуй, увенчивающих ребра контрфорсов[90]. Собор казался исполином из древних времен, когда-то прекрасным и полным величия, а теперь — безмолвным и неживым, застывшим в сердцевине прозрачно-голубого кристалла. Цветные витражи выдавила из свинцового переплета вода, рваные лохмотья водорослей раскачивались на лепестках каменной розы[91].
Очарованный, напуганный, удивленный, он поплыл вниз, чтобы лучше все разглядеть.
Стены собора были разрезаны высокими стрельчатыми окнами, три десятка колонн поддерживали его свод. Над каждым из окон располагалось каменное кольцо, внутри которого был помещен выпуклый двенадцатиконечный крест. Дрожащие пузырьки воздуха пронизывали гигантское туловище собора жемчужными нитями, водяные тени играли повсюду.
Тишина — вот все, что осталось здесь. Все прочие звуки растворила вода. Она заполняла немые трубы органа, мягко сжимала языки колоколов. Ни исповедь, ни молитва, ни шаркающие шаги сторожа больше никогда не будут слышны под этими сводами. Деревянные скамьи, на которых когда-то сидели тысячи прихожан, давно уже сгнили, свечи растаяли, серебро алтаря почернело, покрылось слизью. Из прежнего убранства уцелели лишь каменные кресты на стенах, и стебли колонн, и статуи, взиравшие со своих крошащихся постаментов. В серо-голубой мгле, наполнявшей собор, было тяжело разобрать, кого именно изображали эти статуи — рыцарей, священников или пророков. Время и толща воды стерли их лица, стерли губы, носы и глаза. Но облик каждого из них был суровым и властным, вытянутые вперед руки несли обличающий, безмолвный приказ — видимо, скульптор желал, чтобы каждый, кто проходил мимо этих статуй, как можно острее почувствовал свое ничтожество перед лицом высшей силы.
Проплыв по центральному нефу от западных врат до расположенного в восточной части высокого алтаря, он вдруг остановился. Прямо перед ним, придавленный одной из упавших статуй, лежал человек. Живой человек. Он пытался выбраться, пытался сдвинуть каменного истукана, который весил в несколько раз больше, чем он сам. Белые пузыри бешено рвались из его рта, глаза вылезли из орбит, пряди волос поднимались вверх, извиваясь, как стебли водорослей. Немой крик убивал его, лишая остатков воздуха.
Генрих Риттер рванулся вперед, чтобы подплыть к этому человеку, — и в следующее мгновенье проснулся…
Чувство опасности кольнуло сразу, стоило отойти от ворот тюрьмы на полсотни шагов. Чужие взгляды, впившиеся в спину. Он не видел своих преследователей, но знал, что расстояние, которое отделяет их от него, легко преодолеют и ружейная пуля, и нож, брошенный умелой рукой.
Его не слишком заботило, кто послал этих людей: канцлер, или хитрый соборный каноник, или же Фридрих Фёрнер, которого собственная подозрительность с каждым днем все сильнее сводила с ума. Гораздо важнее, сколько их. Двое, трое, шестеро, семеро?
