Шабаш ведьм начался. Все, кто был на поляне, визжали, кричали, раздирая безудержным воплем рты, трясли головами, закатывали глаза. Как по приказу невидимого церемониймейстера, все они поднялись в воздух и полетели вокруг костра, со свистом проносясь над землей, размахивая руками, гогоча, скидывая в пламя остатки одежды, швыряя туда все, что было у них в руках. Летели в огонь цветы белоснежных лилий и сияющие сталью клинки, цепи рыцарских орденов и перетянутые железными полосами тяжелые фолианты.
— Это великий, прекрасный костер, — с улыбкой шептала рыжеволосая ведьма. — Скоро он сойдет с этой вершины на землю, и вот тогда разгорится во всю свою мощь. Вглядись в его струи, милый. Видишь? Он запылает далеко отсюда, на берегу широкой реки. Он превратит в пыль камни и сожжет облака. И тридцать тысяч поленьев будут питать его силу!
Расхохотавшись, она со звоном хлопнула в ладоши, взлетела вверх и понеслась навстречу огню.
Фёрнер стоял посреди этого безумного вихря, сгорбившись, стуча зубами от холода. Мимо проносились черные тени, в которых не было ничего человеческого. Горные зубцы над мертвыми кронами деревьев как будто выросли, сделались больше и ближе, превращаясь в необъятные глыбы мрака, и ведьмы взирали на эти треугольные толстые глыбы с вожделением, преклонялись перед ними, трепетали их. Одна из них, взлетев к самой верхушке рвущегося огня, прокричала, и крик ее эхом зазвенел на каменных уступах неизвестной горы:
— Семь ликов зла! Придите же! Обратите взор на своих рабов и рабынь!
И колдовской, человеческий вихрь, что кольцом кружился вокруг переливающегося пламени, проревел, протрещал, пророкотал ей вслед:
— Придите! Придите же!!
Другая ведьма вылетела из огненного кольца и, до предела наполнив грудь пряным ночным воздухом, воскликнула:
— Славься, Люцифер, денница, сын зари!
И небо полыхнуло зарницей, и на миг в нем проступил гордый лик падшего ангела, с презрением глядящего в мир.
Третья ведьма вылетела вперед, выплеснув из себя подобострастные, алчущие слова:
— Правь миром, Маммона!
И серное облако поднялось над костром, разорвалось на части, и золотые кругляши со звоном посыпались на землю, превращаясь в червей и куски нечистот.
Фёрнеру вдруг показалось, что в огненно-рыжем вихре беснующихся ведьм вдруг мелькнуло лицо Катарины Хаан. Что это? Правда или дьявольское наваждение, насмешка, придуманная слугами зла? Жена канцлера не может находиться здесь, это невозможно — слишком велика и прочна защита стен Колдовского дома. Каждая клеточка, каждый угол этой тюрьмы окроплены святой водой, окурены освященными травами. Нет, невозможно… Катарина Хаан находится там, где ей следует быть, и никакие силы не помогут ей выбраться.
Позавчера ее впервые привели на допрос. Он сам при этом присутствовал — сидел, глядя на происходящее в камере через маленькое, прикрытое деревянной створкой окошко.
— Я знаю, каков порядок. — Голос женщины был сдавленным, словно ее шею сжимала веревочная петля. — Вы должны раздеть меня догола, осмотреть мое тело. Но я — жена канцлера. Из уважения к моему мужу, к имени моей семьи я прошу избавить меня от бесчестья.
Эрнст Фазольт участливо улыбнулся ей:
— Перед лицом суда не имеют значения ни имя, ни звание, госпожа Хаан.
— Я обращаюсь не к вам, сударь. — В голосе женщины звучало презрение. — Видеть вас — гнусность. Еще большая гнусность — разговаривать с вами. Я обращаюсь к господину викарию. Господин Фёрнер, я знаю, что вы слышите меня, что вы находитесь рядом. Я обращаюсь к вам. Если необходимо осмотреть мою кожу, пусть это сделает женщина. Если хотите подвергнуть меня пытке, оставьте хотя бы нательную рубашку. Вы же христианин…
Он не ответил ей. С нею следует поступить так, как и со всеми другими. Жена канцлера или дочь ярмарочного певца — перед законом они равны.
Между тем колдуньи летели все быстрее, и клубки желтого света срывались с их ногтей, и жгли растущие вокруг деревья, и плавили камни, и убивали птиц. Юноша с золотыми кудрями и лицом певчего летел верхом на раздутой сизой волынке, размахивая над головой белым хитоном, выкрикивая непристойности.
И вот четвертая ведьма поднялась вверх, сомкнула руки над головой и, выгнувшись всем телом, исторгла:
— Возьми же нас, Асмодей!
И ведьмы вторили ей: «Возьми, возьми!!» и, нагие, кружились в небе, как сорванные ноябрьским ветром листья, корчась от похоти, раскидывая руки в жадном призыве, и тела их дрожали. А огонь между тем поднимался все выше и выше, плясал, кланялся, переливался тусклой византийской парчой, пылающей мантией стекал в черное звездное небо.
