Она позволила ему увести себя из холла и подвести к большому камину, куда тени не могли пробраться. Люсиль приготовила чай – Эдит вся тряслась и чуть было опять не потеряла самообладание, но сейчас для нее самым главным было выговориться. Они же видели только то, что она больна и не в себе. Ничто из того, о чем она рассказывала, не произвело на них никакого впечатления.
– В ее глазах было столько ненависти. И ума. Она знала, кто я такая. И она требовала, чтобы я исчезла, – эти слова Эдит произносила с отчаянием, в шоке, страстно желая, чтобы они ей помогли. В ушах у нее все еще звучал шепот мертвеца, как звучит шум в морской раковине, рассказывающий о неудавшихся плаваниях и утонувших матросах. И о кошмарах, которые еще ждут впереди.
– Глупости, милочка, – успокоила ее Люсиль. – Вы никуда не уедете. Вам просто приснился плохой сон. Вы ходили во сне. – Женщина налила Эдит чашку горячей жидкости янтарного цвета.
– Но я боюсь сойти с ума, если я останусь, – сидя между единственными своими родственниками, Эдит чувствовала, что опять впадает в истерику.
– Тебе все это кажется, – настаивал Томас. – Завтра мы с тобой выйдем прогуляться. – Он говорил с ней так, как будто она была ребенком. – До почты. Свежий воздух пойдет тебе на пользу.
– Нет, я хочу уехать, – потребовала она. А потом, на тот случай, если он плохо понял, повторила умоляющим голосом: – Подальше отсюда.
Ее руки ходили ходуном. Люсиль помогла ей взять чашку в руки и сделать глоток чая. Чашка оказалась тем якорем, который прекратил дрожь.
– Эдит, нам больше некуда ехать, – она говорила с девушкой как с лунатиком. – Теперь это твой дом. Тебе некуда больше идти.
#
Действительно, что это за глупые шутки?
Естественно, они добавили что-то в чай, чтобы Эдит заснула. После того как она отключилась, они общались в холле, напоминая двух ночных бабочек в своих темных одеждах.
– Что она делает? – яростно прошептала сестра. – Откуда она могла узнать об этом?
– Я ей ни слова не говорил, – поклялся ей ее брат.
Это испугало сестру еще больше.
– Что она делает, Томас? – видимо, Люсиль считала, что если повторять один и тот же вопрос, то ответ может измениться.
– Не знаю, – ответил брат, – но она явно не в себе. Завтра мне надо на почтовый двор, чтобы забрать детали для комбайна. Возьму ее с собой. Пусть подышит свежим воздухом.
– Хорошо, – согласилась сестра. – Уведи ее отсюда. – Она взглянула на брата. – И как только последние бумаги будут у нас на руках, я хочу покончить со всем этим.
Существа двигались вокруг них и
Утро. Кумберленд. Как же оно отличается от утра в Буффало. Дороги покрыты разбитой колесами грязью вперемежку со снегом, а дома в деревне больше напоминают хижины. Крыши из соломы совсем не редкость, а воздух между падающими снежинками смотрится грязно-коричневым и серым. Несколько кирпичных зданий упрямо стараются выглядеть прямыми, но на их стенах виднеется мох, и они все покрыты копотью. Местный бар называется «Кровавая Рука», и, когда их телега проезжала мимо, Эдит почувствовала густой запах вареного мяса и капусты, доносившийся из двери.
– Весной здесь гораздо приятнее, – машинально произнес Томас, который, нахмурившись, изучал рисунки в своей записной книжке, которую держал в руках. За весь путь они обменялись всего несколькими словами, и Эдит так и не удалось заставить его выслушать, как ужасно выглядел полуразрубленный труп его матери, приказывающий ей убираться из Аллердейл Холла. В ответ Томас рассказал ей глупую теорию о том, что несвежий ржаной хлеб может вызывать галлюцинации. А они ведь в последнее время ели много ржаного хлеба, не так ли? Она даже делала из него сэндвичи.
– Правильно, но у тебя-то никаких галлюцинаций нет, – возразила Эдит.
– Что ж, может быть, я к нему привык, – ответил он и посмотрел на жену. – А ты много писала в последнее время?
Он же знает ответ. Он сам читал ее последние главы вслух и нашел их заслуживающими похвалы. Что же, теперь он опять взялся за старую песню: Это все твое буйное воображение? Хочет убедить ее, что она не видела ужасающего трупа, выкрикивавшего ее имя. Ржаной хлеб, нервы, громадный, приходящий в упадок Дом….
