Багровый пик полностью

Хуже. Гораздо хуже. И я в смертельной опасности. Эдит попыталась встать. Комната завертелась, как сумасшедшая. Даже в полубессознательном состоянии Эдит понимала, что она не должна показывать, что что-то знает. Ее жизнь зависит о того, как хорошо она сможет сохранить свою тайну. Она пока еще не отписала им свое состояние, и они должны верить, что она собирается это сделать. Они вынуждены будут поддерживать в ней жизнь, чтобы она смогла поднять ручку и нацарапать свою подпись. Чтобы она могла написать Фергюсону и велеть ему отдать Томасу все деньги, которые ей принадлежат.

А вот потом они ее убьют.

Тошнота и судороги были слишком сильны, чтобы она могла терпеть их молча.

– Мне нужно в город… к доктору, – неразборчиво произнесла она.

– Конечно, конечно, – попыталась успокоить ее Люсиль. – Но боюсь, что нас занесло снегом. Придется подождать пару дней.

Люсиль присела и набрала в ложку овсянку, обращаясь с Эдит как с ребенком.

Тот ребенок, бедняжка, подумала Эдит и покачала головой. Ведь ночью она же видела фотографии ребенка, правда? Голова у нее отупела. Она окончательно запуталась и была совершенно измучена. Ей надо выбираться отсюда.

Подальше от Багрового пика.

Я должна собраться и начать наконец думать. Ее сердце билось неровно, пропуская удары, и Эдит боялась, что с ней случится сердечный приступ.

– Вы должны поесть, моя дорогая. Вам надо набираться сил, – Люсиль опять попыталась скормить ей немного каши. – Я ухаживала за своей матерью, а теперь поухаживаю за вами, детка.

Эдит слушала ее, но рта не раскрывала. Раздраженная, Люсиль поставила тарелку с кашей и налила Эдит чашку чая.

– Понимаете, отец ненавидел мою мать. И он был настоящий зверь. Сломал ей ногу. Раздавил ее на две части каблуком сапога.

От шока Эдит приоткрыла рот. Она об этом никогда ничего не слышала. Или Люсиль все это сочиняет? Но зачем?

– Она так и не смогла до конца восстановиться. А долгое время была вообще прикована к постели. Так что я ухаживала за ней. Кормила. Купала. Причесывала. Прихорашивала. И с вами я буду делать то же самое. Буду вас прихорашивать.

Спокойно, велела себе Эдит. Но она еще больше испугалась. История семейства Шарпов содержала в себе жестокости и безумства, о которых Эдит даже не подозревала. Если то, что Люсиль только что ей рассказала, – правда, то неудивительно, что мертвецы бродят здесь по всему дому и забираются в постели.

Люсиль хотела еще что-то сказать, но в комнату вошел Томас, толкая перед собой инвалидное кресло. Волосы у Эдит встали дыбом. Это было то самое кресло, в котором на фото сидела Памела Аптон. Рядом с ней стоял Томас. А она держала в руках ту чашку, в которой Люсиль несчетное число раз приносила Эдит ее чай. Слишком часто это происходило. И чай сжигал ее внутренности, мучил ее, убивал.

– Что это? – взвизгнула Эдит.

– Тебе будет легче передвигаться по дому, – ответил Томас с фальшивой веселостью. Но роль ему не удалась: улыбка так и не появилась у него в глазах, и он отвернулся.

– Я позабочусь об Эдит, – сказал он сестре. – Ты можешь идти.

Люсиль вызывающе посмотрела на него, но Томас не сдавался. Тогда сестра смирилась, встала и поцеловала Эдит в лоб полным любви поцелуем. В руки ей она дала чашку со смертельным чаем.

– Вы скоро покинете постель, – проворковала Люсиль. – Обещаю вам.

Она выскользнула из комнаты. Присевший Томас первым делом взял чашку из рук Эдит.

– Не пей этого, – сказал он.

Надежда наполнила всю ее сущность, так же как холодные ветры наполняют трубы и дымоходы Аллердейл Холла, заставляя его дышать. Он поможет ей. Обязательно. Но она уже так больна… Так может быть, он именно поэтому забрал у нее чай? Не потому, что передумал, а потому что не хотел, чтобы она умерла, не успев подписать бумаги.

И тем не менее, он очень аккуратно и нежно кормил ее кашей. Так, как любящий муж будет кормить свою внезапно заболевшую молодую жену. Каша была очень сладкой, с громадным количеством меда и масла.

– Поешь, – приказал он ей. – Тебе надо набраться сил.

– Мне надо увидеть врача, – молящим голосом произнесла Эдит.

По лицу его пробежала тень, а потом глаза засверкали. Казалось, что он… переродился. Как будто с его плеч только что свалился тяжеленный груз. Каждой клеточкой своего существа Эдит ждала. Все в ней молилось, даже ресницы и ногти на пальцах.

– Финлэй уже уехал на зиму, но я сам расчищу тропинку до главной дороги. И отвезу тебя в город.

О Господи, спасибо, спасибо, спасибо, промелькнула у нее мысль. Томас все еще меня любит. Продолжай же любить. Спаси меня.

– Да, да, – с готовностью произнесла она, едва не сходя с ума от отчаяния. – Я очень хочу поехать. Только ты и я. Вдвоем.

Он дал ей еще ложку каши. А потом его лицо вновь изменилось, и Эдит похолодела от страха, что не так его поняла… или что он изменил свое решение.

– Томас? – женщина постаралась, чтобы он не услышал ужаса в ее голосе. – В чем дело?