Они, разом рассредоточившись за развалинами, открыли огонь, испятнав темноту перед собой сверкающими гирляндами трассеров. И сразу же оттуда сверкнули близкие огненные бабочки ответного огня – немного, но они уже вспыхивали со всех сторон, явно беря в полукольцо чудом уцелевших бойцов. Островники дёрнулись в разные стороны, рассредоточиваясь – и вовремя: сразу несколько мелькнувших в начинающем светлеть небе ребристых цилиндриков гранат упали на груду битого кирпича, где ещё секунду назад они укрывались.
Сашка успел упасть за поваленный бетонный столб, оплетённый ржавой проволокой, но что-то резко ужалило его в уже и так раненую руку, и в разодранный рукав заструилась тёплая струйка крови. Однако времени обращать внимание на очередную рану не оставалось – главное, что рука пока продолжала исправно, хоть и с вязкой, тягучей болью работать. Дав несколько коротких очередей наудачу, он лихорадочно принялся искать новую позицию в нагромождении воронок и развалин. Хорунжий же с бунчужным исчезли где-то в чиркающей штрихами трассеров темноте, и о том, что они ещё живы, напоминал только частый перестук их очередей, резко отличавшийся от лая десантных штурм-винтовок «чёрных».
Александр, пригибаясь и стараясь целиком сливаться с землёй, переполз ещё подальше и затаился в канаве, заросшей колючими стеблями сорняков. Врага он пока не видел, а перестрелка за спиной стала постепенно стихать. Но в следующее мгновение его привлёк шум шагов по хрустящим осколкам стекла и обломков кирпича, и младший урядник, напрягая до боли зрение, вгляделся в обманчивую предрассветную темноту перед собой.
Расплывчатые тени выступили из дыма, то появляясь, то пропадая – словно играя с отблесками пожаров, усеявших селение. Их было не много, не больше пяти, и они торопливо, но осторожно двигались на звуки затихавшей перестрелки, видимо рассчитывая ударить в спину оставшихся в живых после артналёта. Сашка до боли в суставах сжал цевьё автомата. Прильнув к прицелу, долгих несколько мгновений, показавшихся ему вечностью, ждал не дыша, когда расплывающиеся в темноте мимикрическим камуфляжем противники, пройдя его, затихшего в канаве, окажутся на одной линии. И только тогда уже, задыхаясь и боясь выдать себя хотя бы вздохом, он вдавил податливый спусковой крючок, сбив одновременно три, сразу приобретающие человеческие черты, фигуры.
Темнота, казавшаяся ещё мгновение до этого чёрным полотном, в которую было запелёнато просыпающееся побережье, с треском разорвалась. Патроны закончились с сухим щелчком впустую клацнувшего затвора, и сразу же на Сашку набросились с нескольких сторон, пытаясь повалить и отобрать оружие, но почему-то, не стреляя и не режа. Кто-то сзади вцепился мёртвой хваткой, и младший урядник, перед тем как его свалили на пыльную землю резкой подсечкой, с опозданием успел подумать, что свою единственную гранату он уже не успеет достать. Врезавшись лицом в пахнущую полынью пыль с такой силой, что засверкало от боли в глазах, он всё же умудрился не выпустить автомат из рук. Ударов, сыпавшихся со всех сторон, он уже не чувствовал, и просто продолжал дальше действовать совершенно автоматически.
Перекатившись, Сашка выбросил вверх и в сторону оказавшийся во время падения под ним автомат и сразу же почувствовал, что его последний удар отчаяния достиг цели: штык-нож вошёл во что-то податливое. Он дёрнул автомат к себе, но тот почему-то застрял намертво, и тут же удар ботинка с металлическими подмётками почти отбросил его в темень беспамятства с разноцветными всполохами, наполнившими взорвавшийся болью мозг. Вокруг стреляли и бегали люди, но он был словно где-то далеко, и только тяжесть почти сразу упавшего сверху тела вернула младшего урядника в реальность.
От удара и тяжести у Сашки перехватило дыхание – лёгкие, придавленные словно громадным камнем, не могли втянуть ни глотка воздуха. На лицо лилась какая-то тёплая жидкость, заливая уши, нос, рот и глаза липким сиропом. Когда он исхитрился всё же оттолкнуть навалившуюся тушу, то от увиденного его тут же вырвало. То, что лилось на него, оказалось ничем иным, как кровью, всё ещё струившейся из разорванных шейных артерий, опоясывающих белевший в полумраке осколок позвоночника, торчавший, словно стебель невиданного цветка, выросшего прямо из мощного, но всё же поверженного тела.
