– Ай да гардемарин! – Гребенников уже корчился от хохота, и остальные присутствующие не могли сдержать улыбок. Женя же был страшно доволен и чувствовал себя почти героем.
– А всё-таки, господа, что же будет теперь, как вы полагаете? – спросил Кромин, когда всеобщее веселье прекратилось. – С Россией?
– Болящий до смерти на выздоровление надеется, – отозвался Тягаев. – Но можно быть уверенными, что времена ждут нас очень тяжёлые. России, которую мы знали и любили, больше не существует. Нам предстоит ещё многое перенести, многое сделать. Боюсь, правда, что в итоге большая часть наших усилий пропадёт зря. Может быть, когда-то всё и образуется, но увидим ли мы это счастливое время?
– Да, – вздохнул Гребенников. – И наша правда будет, да нас тогда не будет…
– Во всяком случае, всем нам потребуется всё наше терпение и мужество, – заключил Тягаев.
– За терпение и мужество! – Гребенников поднял рюмку.
– Ты бы не частил так, Володя. Развезёт, – заметил Пётр Сергеевич. Он поднялся из-за стола и прошёл по комнате. Ему страстно хотелось говорить обо всём и сразу, им владело нервное возбуждение, а голова уже была немного затуманена выпитым спиртным. Понемногу раздражаясь, Тягаев заговорил: – Мы ни к чему оказались не готовы! Сначала не готовы оказались к Японской войне, затем не успели достаточно подготовиться к Германской… К революции мы тоже оказались не готовы! А почему? Почему нас всё и всегда застаёт врасплох?! Потому что мы не умеем слушать мудрецов, которые прозирали это загодя, потому что не знаем себя! Сунь Цзы дал прекрасную заповедь победы: «Знай своего врага, знай самого себя, и победа твоя станет неизбежной!» А что же мы? Своих врагов мы знаем лишь в общих чертах. Поверхностно. А чаще лишь в карикатурном виде, хотя они совсем не карикатурны! Над большевиками смеялись! Шуты! Покуролесят да канут в небытие! А они не были шутами! Скорее шутами были мы все! Белыми клоунами, трагическими, нелепыми, невольными… Нас сделали клоунами! Мы стали клоунами, потому что вся Россия обратилась в балаган! Все эти заговорщики, пламенные трибуны, певуны, лучшие умы России – они были шутами! И даже не замечали этого! Не замечали, что они – смешны! А потешались над теми, кто совсем-таки не был смешон, но кто, в результате, посмеётся последним… Над большевиками… Шуты, говорите? Эти шуты истребят всё и вся, не остановятся ни перед чем. Они шуты, быть может, но лишь в той мере, в которой шутом считается дьявол… А мы! Как смешны мы были в своих надеждах! У меня, впрочем, не было их, но и я, должно быть, смешон… Нет, мы не знаем своего врага. Но больше того, мы самих себя не знаем! Не знаем своего народа, своей души… Мы слепцы, тычемся по углам, а поводыри наши оказались столь же слепы, и повели нас в пропасть…
– Полноте, господин полковник, – возразил Гребенников. – Можно подумать, что большевики знают народ!
– Они знают худшие черты его, его бездну. И к ней взывают не без успеха!
– Достоевский предсказывал, что толпа пойдёт за тем, кто провозгласит право на бесчестье, – подтвердила Лиза. – В каждом человеке живёт зло. Его нужно лишь разбудить и вооружить идейным оправданием, и оно утвердится. Ты прав, если ты грабишь, потому что грабишь награбленное, ты прав, если ты убиваешь, потому что ты убиваешь врагов, своих поработителей и так далее. Это и есть революционная мораль. Право на бесчестье величайший соблазн. В душе народной разбудили беса, и вот результат.
– Ах, Елизавета Кирилловна, я, по чести сказать, не люблю чертовщины и лишней философии. Бесы, бездны… По мне, так просто бить надо всю эту сволочь, не рассуждая и не рассусоливая и все дела. Решительно!
– Верно! – воскликнул гардемарин.
– А, по-моему, – неожиданно подал голос Миша, – совершенно бесполезно бороться со стихией. Её нужно просто переждать, перетерпеть, пережить… Революция, большевизм – это именно стихия! Блок очень точно показал её в «Двенадцати». Весь этот ветер, вьюга, безумие…
– Ересь это! – жёстко заявил Кромин.
– Нет, позвольте не согласиться с вами! Наш народ – правдоискатель. Он ищет правду. Единую для всех, как едино солнце! Которая бы разом согревала всех! Уже в самом этом искании зарыто зерно великого соблазна!
– В ваших словах есть доля правды, Мишенька, – согласилась Елизавета. – Большевики очень тонко играют на этой черте. Они и сулят как раз всеобщую правду на земле! И сулят вдохновенно!
– А мы и посулить не можем! – нервно вскрикнул Тягаев. – И вдохновения у нас нет! Слов обжигающих нет! А кому нужна правда без красивой оболочки?!
– Помилуйте, что такого особенного обещает эта сволочь? Врут изрядно и что же? – недоумевал Володя.
– Они зовут к себе всех трудящихся и обременённых, провозглашают равенство всех рас, объявляют мир хижинам и войну дворцам, обещают, что последние станут первыми. Рай на земле! Не будет ни богатого, ни бедного, все блага делятся поровну, насытятся алчущие и жаждущие, и не надо будет добывать хлеб в поте лица своего, потому что явятся машины.
– Елизавета Кирилловна, да ведь это – чушь!
