Особо яркой оказалась искренняя и непритязательная история охранника из центрального офиса, который рассказал, как жаркой июльской ночью в деревне под Воронежем после свадьбы троюродного брата он был изнасилован его матерью, своей теткой.
Все были потрясены этой античной трагедией, он получил звание «Мистер Корабль», кофемолку с логотипом банка и благосклонность референта по ценным бумагам, женщины тонкой и любящей людей из народа.
У дверей VIP-зала разыгрывалась своя драма: хозяин отсмотрел уже девять претенденток на роль пленительной рабыни, но все никак не мог определиться. Девушки, предлагавшие себя, были разными, но в их глазах он читал всего одну фразу: «Хочу денег — и все!»
Это оскорбляло его эстетическое чувство художника межличностных отношений, он хотел иллюзии, и он ее получил, выходя из туалета, предварительно проверенного охраной, — в прошлом году был прецедент: там спряталась одна пьяная девушка и набросилась на хозяина, напугав его до смерти. Так вот, на выходе из места облегчения он увидел нашу героиню во всем шике и блеске и запал сразу и бесповоротно. Он подошел, она представилась, и пьеса, сыгранная уже не раз, развернулась во всех нюансах.
Они прошли в его каюту-люкс, где все было готово для пленительной ночи с незнакомкой, — хозяин любил Блока, мог прочесть много стихов поэтов Серебряного века, но времени тратить не стал: до утра оставалось несколько часов, утром он должен был быть в правительстве. Делу время, а потеха сидела рядом и дрожала от волнения.
– Съешь что-нибудь, — сказал он ей, аккуратно снимая брюки. Потом, не обременяя себя ласками и словами, он взял ее, не заметив титанических усилий по подготовке этой судьбоносной ночи, умилившись лишь дракончику на попке — поза позволяла рассмотреть его в деталях. На финише зазвонил телефон, и он, сдерживая возбуждение, ответил жене, что у него все хорошо — это было правдой. Оттолкнув использованное тело, он ушел в душ, где под шум струй меланхолически подумал: «Как же все это скучно!»
Не прощаясь, он закрыл дверь, легко и пружинисто прыгнул в катер и собранно и четко принялся думать о сегодняшних терках, которые принесут ему еще пару сотен лимонов, которые он никогда не сумеет потратить.
Девушка осталась лежать в номере, оглушенная и оплеванная произошедшим. Ей никогда до этого не было так противно, она еще не знала, что завтра ей принесут на рабочий стол конверт, где будут лежать пятьсот долларов и письмо из кадров: «Банк в Ваших услугах не нуждается, спасибо за сотрудничество».
Мода нынешнего времени называть любую пьянку корпоративом раздражала Харикова.
Люди пили всегда, кто-то каждый день, на заводах и фабриках все ждали 11 часов и посылали в магазин молодого пролетария, и он проносил на груди и в штанах водку или вино, нес их бережно, как «Искру» или листовки, и потом в обед начинался ежедневный корпоратив, после которого никто уже не работал — все ждали конца рабочего дня, чтобы добавить, а потом поговорить, почему плохо живем.
Хариков работал в НИИ, у них был спирт для протирки контактов, и они с коллегами пили его каждый день и много говорили о несовершенстве мира. Спирт на рабочем месте — огромная привилегия, и Хариков, ответственный за его получение, был в большом авторитете.
Компания у них в отделе была особенная: все люди интеллигентные, на работе много читали и пили, а потом начинались рассказы — кто, когда и с кем.
Особенно выделялся один старший научный сотрудник Б. Он обладал редкой особенностью погружаться в прошлое. По мере опьянения он начинал вещать: после первого стакана говорил, что после войны работал в спецподразделении по ловле диверсантов в подмосковных лесах, после второго признавался, что он сын Зорге, на третьем стакане представлялся участником Куликовской битвы, и ему уже не наливали.
Все знали, что он не служил в армии, в НИИ попал как зять замдиректора, в науке шарил не очень, но, как член партийного комитета, имел авторитет. Его прятали в кладовке с инструментами, и до утра он стонал там, погруженный в свое пьяное прошлое.
Хариков после перестройки подсуетился и, будучи к тому времени замом в своем НИИ, сумел приватизировать его, отправить на пенсию директора-академика, которому было уже девяносто лет, но он не собирался на покой — к нему никто в кабинет не ходил, он приезжал, садился в кабинете, ему приносили чай, и он дремал или читал одну и ту же газету, где был напечатан указ о награждении его Ленинской премией за прибор, который он изобрел по чертежам, украденным в Америке славными органами.
С тех давних пор он наукой не занимался, боролся за мир в различных международных организациях. Так и жил, пока Хариков не отправил его на покой, обещая похоронить на Новодевичьем с ротой почетного караула.
Старика вынесли из кабинета завхоз и водитель, он плыл по лестницам цитадели науки, и в руках его была фотография, где он с Эйнштейном в Стокгольме на фоне ратуши.
