Я работал у него по совместительству, к основной работе писаря я убирал у него в кабинете и топил печку. Особой его страстью было стричь ногти на всех конечностях, сморкаться на пол и плевать во все стороны. Меня воротило от его чистоплотности. Однажды я сказал, что срезанные им копыта могут стать добычей ведьм, и он учел, стал использовать газету «Красная звезда» и сжигать в печке свои рудиментарные остатки.
Меня он демонстративно не уважал, задавал мне вопросы по философии и географии, отвечать разрешал только по уставу, то есть «Так точно» и «Никак нет». Выходил, конечно, занятный диспут. Он радовался и показывал меня сослуживцам как дрессированного гамадрила.
Для жены и дочери он демонстрировал номер: «Солдат ищет на карте мира город Каракас и не может его найти», — в силу масштаба этот город обозначался звездочкой, а в сноске на его карте этот кусок был оторван.
Жена его вела в младших классах домоводство и считалась в гарнизоне широкообразованной. В Доме офицеров она по вечерам руководила кружком макраме, и ее за глаза звали Славой Зайцевым за вкус и исполинские размеры тела.
Дочь, студентка ростовского педа, мной брезговала, как мелким грызуном, ей нравились водители из штаба округа, молодые гусары на черных «Волгах», в хромовых сапогах и в х/б, обтягивающем ляжки. Они цокали ей вслед, и она летела мимо них, как Орнелла Мути в объятия Челентано. Папа ее предупредил, что зарубит любого «челентано», и она терпела, маскируя пудрой свои прыщи.
Полковник семью любил, жену боялся, но, преодолевая страх, через меня передавал записки старшему сержанту секретной части, уже не девушке Светлане, редкой обезьяне, с носом, отдельно стоящим на лице, как маяк на водной глади. Нос ее был так велик и горбат, что когда она входила в помещение, сначала появлялся клюв, а потом уже гордая черная птица с погонами старшего сержанта.
Охотников до ее прелестей даже в армии было немного, но мой отец-командир что-то разглядел в этом черном лебеде и заставил меня писать ей стихи. Я с ним торговался, требуя для вдохновения тушенку, иногда удавалось вырвать сгущенку, но только в особые дни — 8 Марта и на Пасху.
Стихи он переписывал своей рукой, капал в конце несколько капель одеколона «Шипр», и я, как Сирано де Бержерак, нес послание в секретную часть.
Полковник хотел завалить ее на 23 февраля, но не вышло из-за дежурства в округе, на 8 Марта помешал нарыв на шее. Все должно было решиться в ее день рождения, 10 июля.
Я тоже готовился к этому дню, договорился с писарем строевой части, что он поздравит Свету с днем рождения подарком от полковника, коллега халяву любил и подписался.
Десятого я передал коллеге пакет возбужденного полковника, с шампанским, конфетами и духами, и он пошел в секретную часть поздравлять недевушку.
Его приняли по-царски: она обрадовалась и шампанскому, и сержанту, которого давно хотела, но боялась просить, сержант бухнул шампанского, умял полкоробки конфет и стал готовиться к отходу на свое место, но тут в дверь решительно постучал полковник и потребовал встречи с любимой.
Светлана бросилась на шею сержанту и увлекла его в положение лежа. Полковник стучал, его не пускали — у него не было допуска в секретную часть, где его птица билась в силках другого охотника.
Они выпили еще за ее молодость и красоту — это была, конечно, гипербола, но удары в дверь разъяренного полковника только распаляли страсть. Полковник бил в дверь, а Света демонически смеялась над лжепоэтом. Она опять стала терзать сержанта строевой части, он не роптал — понял, что попал в непонятное, и расслабился.
Полковник пролетел мимо меня, как снаряд, и уехал домой, не подозревая, кто режиссер этого шоу. Я торжествовал, еще раз убедившись в том, что поэт в России больше, чем поэт. Пишите стихи, и вы поимеете своих врагов, прямо или косвенно.
С собаками у К. в жизни не складывалось, не любили они его, да и он их не жаловал. Стая бродячих псов, вылетающих из подворотни, одинаково пугала его, как и крохотная шавка на руках оборзевшей хозяйки, готовой порвать любого, кто косо посмотрит.
«Трудно любить человечество, — вздыхал К., — а уж собак — это уж слишком». Весь день приходили сообщения от женщины, страдающей по нему, как по живому богу, в них были слова любви. Казалось бы — делай с ней что хочешь, а не хочется.
Хочется любить суку и тварь, мерзкую, холодную и тупоголовую. Терпеть, юлить, заискивать, искать интонации и подтекст в словах, где все фальшь и неправда. Что же так манит к сукам и тварям нормальных людей, вовсе не мазохистов?
