Я сижу у костра на брёвнышке, смотрю за ужином, чтоб не сбежал, а Слоник, усевшись по-турецки на пенке, ножом вскрывает банку говяжьей тушёнки.
– Да и вторую открывай, нажористей будет.
– Ага, а завтра чего будем жрать?
– У ти мой домовитый. У меня ещё две банки кильки в томате есть, позавтракаешь.
Серёга плотоядно облизнулся, и произвёл губами громкий всасывающий звук.
– Цыц, тебе сказано, завтра. А нынче – вот «паста далла фореста».
– Ты по-каковски ругаешься?– удивился братец.
– По-итальянски. «Макароны из лесу», на сегодняшний вечер моё фирменное блюдО. С тушёнкой и грибным сыром «Хохланд».
И снова странные звуки и облизывания. Серый потряс коробку с яблочным соком, даже не булькнуло.
– Пусто, от слова сапсем,– объявил, – и чего будем пить?
– Вот савершенно ви, дорогой товарищч, неправильно ставите вопрос. Ежели пить, то вон, родник, две минуты по-пластунски. Хлебай водичку. А спросить надо, что мы будем выпить?
– Воть, – я достал из бокового кармана рюкзака плоскую стеклянную фляжку и кинул её Слонику.
– О, «Крепкий орешек». Это с тех пор как с Семёнычем в Витебск ездили?
– Да не. Мы ж тогда ещё по пути всё приговорили. Только Бобр за рулём облизывался. В августе ездили Дашку к школе одевать, вот я в «Короне» и закупился, – ответил я, и из другого кармана появилась вторая бутылка.
– Эй, да мы ж уклюкаемся,– возопил братишка.
– А тебе что завтра, в шесть утра вставать? Или на работу? Выдрыхнешься, сползаешь к родничку, ледяной водички похлебаешь, и потопаем дальше. До Цурковки тут по прямой километра три.
– Ну да, по полям да оврагам ноги бить.
– Не развалишься, – я снова полез в рюкзак, – а вот и запивон.
На свет появилась полторашка «Кока-колы».
– Ну, тады, ой, – повеселел Слоник, и с хрустом свернул пробку. «Паста далла фореста» под «жидкого Брюса Уиллиса» зашла на ура.
Незаметно подкрались сумерки. У костерка тепло и даже как-то уютно. В голове лёгкий хмельной туман, в пузе приятная сытая тяжесть. Позади меня на коврике сопит Серёга – сморило.
Люблю смотреть на огонь. Есть в танце рыжих языков пламени что-то завораживающее, первобытное. Эй, где вы, саламандры? Голова клонится на грудь…
– Здравия желаю, ваше благородие, – от крика Слонёнка я аж подпрыгнул, и резко обернулся назад. Братец стоял вытянувшись по стойке «смирно», задрав подбородок, и, что называется, «ел глазами» что-то у меня за спиной. Прям в лучших традициях плац-парадной муштры времен императора Николая Павловича. И откуда это в человеке в армии не служившем? Глаза у него закрылись, и тело рухнуло обратно на пенку.
– Хороший солдат. Гвардеец, – раздалось у меня за спиной. Да что ж я сегодня как волчок верчусь. Е-моё, здравствуй белка. Хотя нет, она ж к двум сразу не приходит, наверное. Слон же это тоже видел, если так орал.
Напротив, с той стороны костерка стоял натуральный подпоручик Русской Императорской Армии. Серая шинель, перетянутая ремнями походной амуниции, шашка на левом боку, кобура справа. Тьфу, напугал, блин. Чёртовы реконы. А вообще-то, прикольно смотрится.
– Подпоручик Кузьмицкий, 149 Черноморский пехотный полк,– представился наш гость, приложив ладонь к козырьку.
Ну да, на его погонах видна шифровка 149. Чё у него совсем крыша поехала, заигрался? Ладно, блин. Я щёлкнул каблуками ботинок, резко кивнул, – Капитан Шамшин, лейб-гвардии Финляндский, – вот и думай теперь, подпоручик.
– Простите, вы из тех Шамшиных, у которых имение здесь неподалёку, за Лубней?
Ни фига себе, какой подкованный попался. И откуда ему знать здешних помещиков-то? Тоже как я в архивах сидит?
– Да из тех. А вы как здесь подпоручик?
– Я с фронта. Из-под Ивангорода. После форсирования Вислы, наш полк наступал, и вот под небольшой деревушкой Гулки был очень упорный бой. Командира полка ранило. Мы пошли в штыковую, чтобы выбить германцев с опушки леса, и тут ударила их артиллерия. Роты в один миг не стало, только чёрные кусты разрывов кругом. А потом меня как великан какой-то смахнул ладонью своей. Сильно, видимо, контузило. Более-менее начал что-то понимать только здесь, на дороге. Сейчас какой месяц, год?
– Сентябрь, пятнадцатого,– только и смог промычать я. Совсем у паренька крыша съехала. Молодой ведь совсем, лет двадцать на вид. Заигрался в реконструкцию.
– Вот видите. Почти год по госпиталям. Совсем ничего не помню,– тут он улыбнулся, и стал совсем на мальчишку походить, – я к Белановичам иду. Тут в полутора верстах, за Пожарским их дом. Вы ведь их знаете. Оленька, младшая дочь Николая Петровича, моя невеста.
– Не имел чести,– да у меня сейчас у самого крыша съедет. Это ж господский дом Белановичей мы сегодня копали.
– Пойду я, Оленька ведь ждёт, – вновь улыбнулся он.
– Да куда ж вы, ночь уже, оставайтесь с нами до утра.
– Спасибо, но мне надо спешить, меня же невеста ждёт, – и подпоручик растворился в ночной темноте. Даже шагов не слышно, только трещит огонь в костре.
Я присел обратно на брёвнышко, и похоже промахнулся. Свалился прямо на Серёгу, пребольно ударившись спиной об его коленку. Тот недовольно забормотал, лазают тут всякие, спать не дают.
