Так вот, когда нас выпустили наконец из автобуса немного размяться и «оправиться», мы, ясное дело, сразу направились в магазинчик – нам необходимо было почувствовать себя за границей. Мы долго толкались у прилавков, вызывая у персонала веселый интерес, как вдруг открылась дверь туалета, и из нее на цыпочках вышел Палыч. Давясь от смеха, он бесшумно поманил нас пальцем. Заглянув в дверь, мы увидели незабываемую картину: Чуча, «откинув капот» и держась, пардон, за свое мужское достоинство, проделывал какие-то непонятные трюки. Он то подскакивал к писсуару вплотную, то, выждав несколько секунд, наоборот, отскакивал от него. Причем при каждом отскоке он замысловато менял траекторию, выписывая совершенно невероятные кренделя ногами.
Увидев нас, он радостно заулыбался и закричал:
– Чуваки, смотрите какая клевота! Вода сама спускается! Хрен обманешь!
И это была чистая правда: вода действительно спускалась при каждом Чучином отскоке – в стену был вмонтирован фотоэлемент.
– А зачем же ты с голыми яйцами-то скачешь? – поинтересовался Першинин. – Думаешь, писсуар на их колебания настроен?
Сережа опустил глаза и задумался. Немного помедлив и задумчиво поглядев на свое хозяйство, он просветлел и сказал:
– А, это я забыл... Увидел такое вот... И забыл.
– Мудак... – пожал плечами старшина и, сплюнув на ослепительно чистый кафель, вышел из туалета.
А Чуча проторчал в этом гальюне до самого отъезда, провожая всех к писсуару и обратно. А потом, в автобусе, он еще долго улыбался и качал головой, как Юрий Деточкин в милицейском «уазике»...
Через некоторое время нас доставили наконец в славный город Лилль, где и начались наши основные приключения.
Нас разместили в крохотном отельчике, основной особенностью которого были хозяева-арабы. Старший брат исполнял обязанности портье, а его несколько сестер служили коридорными. С нашим приездом у них, думаю, открылись глаза на многие вещи...
Начнем с того, что в отеле были, лишь одноместные номера, которые если и были рассчитаны на двоих, то исключительно на супругов. То есть тех, кто спит в одной постели и укрывается одним одеялом. Надо ли говорить, что наш румяный импресарио из соображений экономии поселил нас именно по двое, именно в эти самые номера...
Огорчало и то, что всех селили по группам: ударник к ударнику, тубист к тубисту, флейтист к кларнетисту. Поэтому надо мной висела опасность поселиться с Чучей. Но, слава Богу, пронесло: мудрый Леша выбил для Чучи отдельный номер, и после короткой жеребьевки в соседи мне достался Толик Брошин – отчаянно рыжий барабанщик, как и я приглашенный из другого оркестра.
Большая часть личного состава была жената и имела вполне определенные навыки сна в двуспальной кровати. Но не с волосатым же прапорщиком из твоего оркестра...
Вечерами, перед отходом ко сну, из наших номеров несся странный, зловещий полушепот:
– Вова, я последний раз прошу тебя, убери руку!..
– Никуда я не лезу! Жопу отодвинь!
– ...Твою мать, что ж ты все одеяло-то захапал?!
– Отодвинься!.. Уйди от меня, извращенец!..
Когда первым утром в номера вошли девушки в традиционной восточной одежде с кофе и булочками – взглядам их предстало такое, что у них задрожала паранджа. Я, например, проснулся, поглаживая рыжую Толикову башку, которую тот уютно устроил у меня на груда... Скорость вылета горничной намного превышала звук ее собственного визга.
Начиная со следующего утра в номер никто не входил – прислуга оставляла завтрак в коридоре у дверей номера и стучала, пока кто-нибудь не отзывался:
– Мерси, встаем... мерси, твою душу мать!..
В дальнейшем отношения с горничными у нас так и не склеились – да и понятно: кому приятно подкатить к номеру тележку, доверху наполненную туалетной бумагой, шампунями и мылом, а после уборки номера обнаружить, что тележка абсолютно пуста...
Кормили нас восхитительно – импресарио удалось отыскать ресторан, где шеф-поваром служил какой-то армянин, лет двадцать назад эмигрировавший из Союза. Перед первым же обедом он торжественно вышел на середину ресторана и дал витиеватую клятву: мол, он никогда себе не простит, если его соотечественники будут что-то кушать дважды, – он клянется ни разу не повториться и оставить в наших сердцах и желудках долгую память о французском гостеприимстве...
Он был верен этой клятве до конца, и действительно, вспоминая тот небольшой ресторанчик, мы до сих пор пускаем слезу... Или слюну. В общем, помним.
С первым обедом появилась первая культурологическая проблема. И дело было не в том, что нам предстояло разобраться в обилии приборов, веером разложенных у наших тарелок. Проблема, как и «veritas» заключалась «in vino».
Во-первых, его, то есть вина, было очень много. Столики были на троих, и на каждом стояло по литровой бутылке красного «Бордо». Во-вторых, как только бутылка пустела – ее тут же меняли на полную, причем абсолютно бесплатно и безмолвно. В-третьих, бутылки, стоящие на столе, были открытыми (вино, видите ли, должно было «подышать»!), поэтому нести их с собой было не очень удобно.
