А победа тогда была замечательная. По слухам, мы потеряли в ходе боев человек двести, притом, что мы наступали на китайские пулеметы и пушки, а китайцы только убитыми примерно полторы тысячи под Маньчжули и Чжалайнором, в боях в которых я принял участие. Это было как раз на границе Маньчжурии и внутренней Монголии, поэтому такое смешение разных имен: сперва мы взяли монгольский Чжалайнор, а потом на плечах бегущих китайцев вошли в их Маньчжули уже в китайской Маньчжурии. При этом мы взяли считавшийся неприступным «Вал Чингисхана», который был построен китайцам американцами, правда, китайцы оттуда без боя удрали, а потом нам сдались все китайские генералы их Северо-Западной армии во главе с Лян Чжу-Цзяном. Вы будете смеяться, но в Маньчжули нам в плен сдалось в три раза больше китайских военных, чем было во всей наступающей Советской армии. Самое серьезное сопротивление оказали нам части недобитых белогвардейцев-семеновцев атамана Кислицына, но это было далеко от тех мест, где я был, так что подробности мне неизвестны. А мне, как старшему комсомольцу, было поручено поговорить с пленными на предмет выявления среди них ребят с правильным образом мыслей для того, чтобы они сами вступали в комсомол и китайскую компартию. Не буду хвастать — я вроде бы нашел правильные слова к сердцам юных пленников, и человек пятьдесят из них попросилось принять в комсомол, а человек пятьсот захотело стать гражданами Страны Советов и служить в нашей армии. Всех их в итоге потом отправили в Синьцзян воевать за свободный Китай против британских марионеток в Туркестане и американских прихвостней чанкайшистов. Многие потом даже до победы коммунистов в войне дожили-таки и приезжали ко мне со своей благодарностью. А еще за эту работу мне личную благодарность вынес командир нашей кавбригады, который под Чжалайнором командовал. Так, я впервые встретил товарища Рокоссовского, а поставили его к нам потому, что в свое время он командовал нашими войсками против барона Унгерна и первым принимал наших «васильковых», когда они массово стали переходить на советскую сторону. Опять же за счет старых связей из-под крыла Рокоссовского нашим легче было перебраться в ведомство товарища Дзержинского, ибо рука руку моет.
А потом эта война для нас кончилась, а вместе с ней завершилось и мое участие в советско-германской экспедиции по борьбе с сифилисом. Полтора года мы шли по горам, пустыне и степи — от этой страшной заразы народы излечивая, прошли все бурятские земли в нашей стране, всю Монголию, а потом и сопредельный Китай. Честно говоря, когда я смотрю на карту, мне даже не верится, что я за эти два года столько своими ногами прошел. Но так оно и было, и сифилис на этой огромной территории мы вылечили, медицинские мероприятия по изоляции и ликвидации болезни были у нас отработаны, а я получил большой опыт по организации обеспечения всем необходимым большой массы людей, и в моем личном деле, как потом мне рассказывали, у меня появилась отметка о том, что я хороший хозяйственник и организатор, ибо Цейс в этой экспедиции занимался наукой да разведовал, товарищ Броннер говорил пламенные речи о победе мировой революции перед аратами, причем говорил по-немецки и по-русски, а аратам приходилось это переводить, и делали это мы с моими сватьями Борей и Жорой. Борис организовывал школы в улусах и учил детей грамоте, а среди старших отбирал тех, кто мог бы на учителя иль врача выучиться, а Георгий набирал из аратов парней посмышленее и покрепче и забирал их, кого на свои чекистские дела, а тех, кто попроще — в Красную армию. А я, стало быть, за всех сидел на хозяйстве. Ну, так оно в итоге и вышло, Цейс вернулся в Германию и стал там группенфюрером, Броннер был выявлен как балабол и троцкист, после чего расстрелян, Борис сперва был назначен нашим Министром культуры, а потом стал профессором и народным учителем, а Жора — знаменитым разведчиком. Я, как сидел тогда, так и всю жизнь — на хозяйстве или, как у нас говорят, «организовывал движение на транспорте».
