А в те дни сватья мои рассказали, что отца их Василия в Гражданскую расстреляли колчаковцы. Дядя Василий был человек безобидный и много пил, чем утратил у всех уважение, так что дед Борис при жизни передал управление финской фабрикой свату моему Борису, который тогда еще в школу ходил. Вот насколько там все было печально. А в Гражданскую было так. У них в Шолотах был каменный дом с балконами, единственный на всю округу, и дед Борис поставил его на холме, так что дом оказался идеальной огневой точкой, господствующей над всею местностью. Колчаковцы, когда отступали по Иркутской дороге, сделали этот каменный дом этакой мини-крепостью и установили там пулеметы и пушку. Так пьяненький Василий в это вмешался и, как хозяин дома, приказал белым покинуть его хозяйство. Слово за слово, колчаковский офицер сперва хотел его урезонить, потом стал ругаться и злиться и в конце обещал его расстрелять, если тот не утихнет. А Василий всегда был шебутной, когда выпьет, ну и дошло дело до того, что поставили его белые к стенке дома деда Бориса, угрожая расстрелом, ежели он не уймется. Местные просили колчаковцев опомниться, пусть Василий и был тихим пьяницей, но по обычаю он все равно считался главным господином Востока и за него араты должны были мстить если что. А тут вожжа попала под хвост и офицеру, который не мог допустить, чтобы его люди его приказов не слушались. И Василий не мог уже уступить офицерам на глазах у аратов. Ну и шлепнули его, дурака, а ночью все его домочадцы снялись и ушли воевать на красную сторону. Глупая история, правда? Но зато после нее Боря с Жорой всей душой были с советской властью, и если бы они где-то ошиблись, то их же араты никогда бы того не простили, ибо на врагах нашей власти теперь была кровь их отца и родителя. Вот кем были тогда наши руководители этой удивительной экспедиции.
А сама экспедиция началась так. Стоило нам попасть в буддистские восточные районы Бурятии, поезд остановился, мы вышли, и меня, как исполняющего обязанности верховного шамана в отсутствие моего отца и родителя, Боря взял с собой в «этнографическую экспедицию». То есть вылезли мы из поезда и поехали в ближайший бурятский улус — лишь мы, буряты да пара наших и немецких врачей без халатов, якобы штатские.
Приезжаем в улус, а там, батюшки святы, у хошунного, тамошнего председателя колхоза, от сифилиса нос аж проваливается! Да и члены правления гниют практически у нас на глазах. Но принимают Борю, как Главу Востока, со всем уважением, наливают араку, режут самого лучшего барана и подносят ему вареную баранью голову, а я рядом тоже кручусь, читаю то православные молитвы, то насилу припомненные шаманские заклинания из детства, и все это с серьезным видом, будто благословляю моего господина на трапезу и делаю заклинания от всех болезней. А на деле нас перед выходом немцы накачали сальварсаном от сифилиса, и меня аж мутило от этого. Но все сказали, что с достаточной дозой сальварсана можно аж целоваться с любым сифилитиком, так что все мы делаем честь по чести: когда надо — лобызаемся, когда положено — едим от общего куска мяса. Потом, когда все слова были сказаны, Боря им торжественно объявляет, что эта этнографическая экспедиция создана для поисков и увековечения памятников бурятской культуры, поэтому сейчас мы будем записывать песни и пляски местных народов, рецепты кухни и всю прочую ересь. К сожалению, в колонне за нами едут европейцы немецкого корня, так что они очень брезгливые и беспокоятся о своей гигиене, и поэтому для записей всех этих песен и плясок они проведут сперва некие гигиенические мероприятия, так что не надо пугаться и разбегаться и как-либо немцам и русским препятствовать. Все понятно? Местные араты важно так закивали, мол, все им ясно, и раз господин сказал, то примут европейских гостей как положено.
На другой день Борис отъезжает — следующий вдоль дороги улус окучивать, а я остаюсь, будто для встречи военных медиков, а на деле — верховный шаман, так как мы заранее уговорились, что дальше будет, и шаман, стало быть, нужен был обязательно. И вот к вечеру подъезжают уже немецкие и русские врачи в белых халатах — с походными госпиталями и все как положено. Появляются местные хошунный и правление, все пьяные или еще не протрезвевшие после вчерашнего, и хошунный нам говорит, что все, на что он как глава улуса с Борею согласился, это была лишь «форма вежливости», а с «иноземными мангусами, демонами в белом» (а белый в наших краях — Цвет Смерти, помните, я рассказывал, что в день возможного шторма дед мой поднимал над Мысовском белое полотнище как символ смертельной опасности) разговаривать они не будут и лечиться поэтому они не намерены. Ну, понятная такая позиция.
В ответ выезжает к нему мой сват Георгий, который до того за чужими спинами прятался и говорит: «Ах ты, пес, смерд, дерьмо собачье, так-то ты уважаешь слово, данное нашему роду?! А ну, живо исполняй, что обещано, или я за порушенное тобой слово моему старшему брату, главе нашего рода, за себя не ручаюсь!»
