Вдруг он почувствовал, что кто-то с силой тянет его за рубаху кверху. Оглянулся — и весь хмель выдохся. Злорадно скаля зубы, в лицо ему молча смотрел Афонька Бурсак.
Алеша дернулся, но вырвать ворот своей рубахи из кулака Афоньки не смог. Бурсак уже приподнял Алешу со стула, собираясь швырнуть на пол. Однако за паренька вступились кузнецы, оттолкнули Афоньку. На них надвинулись сообщники Бурсака. Вся «Венеция» замерла от любопытства — будет драка или не будет. Трактирщик, в страхе за свою посуду, заорал: «Полиция!» — и люди, готовые было к прыжку, нехотя выпустили из рук бутылки.
Толсторукий, в гороховом жилете трактирщик стал в проходе.
— Почтенные! — Он обвел слащавым взглядом своих посетителей. — Не шумите, почтенные! Дайте слово сказать. Уж ежели кому охота силу свою испытать, милости просим на простор. Тут на калашниковских мучных амбарах известен один купец, Нил Саввич Морошников. Особнячок еще ихний сразу за лаврой, крашеный такой, с петухами. Позапрошлой зимой, — верно, из вас которые и слыхали, — Нил Саввич об заклад пошел с племяшом городского головы и проиграл на калашниковских крючниках двести целковых. На святках, об эту зиму, думает реваншу задать. Желают их степенство, чтоб победителей — скобарей с прядильной и ткацкой — какие-нибудь молодцы отделали. Так вот, господин Морошников просили меня передать, што ежели кто пожелает побаловаться у вала, милости, мол, просим: выходи стенка на стенку. Победителю — десять ведер водки и золотой в награду!
— Пиши меня! — крикнул захмелевший Антип. — Пиши: фамилия Бегунков, а кулаки — молоты!
— И меня пиши! — закричал в пылу Алеша. — Только смотри, чтобы эта образина была не в нашей стенке, — указал он на Афоньку Бурсака.
— Допрыгаешься, пёс фабричный! — процедил сквозь зубы Афонька и вернулся за стол, к своей шайке.
Трактирщик потирал руки:
— Вот и ладненько, сговорились, значит!..
Деньги были уже пропиты, сидеть за столом с пустыми бутылками было неинтересно, и вся компания кузнецов повалила к выходу, запевая нестройным хором:
Шайка Бурсака внимательными глазами проводила своих противников, словно стараясь запомнить их закопченные лица, их сильные мускулы, проступавшие сквозь рваную одежду, и в особенности широкие костистые плечи Алеши, самого молодого и самого воинственного.
Со следующего дня отношение многих молотобойцев к Алеше изменилось. Он уже не слышал обидное «шкет» или грубое «Лешка». Взрослые рабочие называли его по фамилии и вообще стали относиться к нему как к давнему товарищу.
Через несколько дней Алеша получил свою первую «получку», всего четыре рубля, из которых мастер по непонятным причинам высчитал сорок пять копеек. Сунулся было Алеша в контору за разъяснениями, — прогнали: «Без вас тут дела по горло, а вы с копейками лезете!»
Подошла зима. Падал снежок, серебрил оголенные ветви чахлых обдымленных осин на черных улицах заставы.
Алеша радовался новому времени года и своим смутным юношеским мечтаниям, полным трепетного ожидания чего-то нового и счастливого.
Как-то раз в субботу, после гудка, Антил, умываясь из кадки, стоявшей в кузнице для обрызгивания ковочного угля, сказал:
— Бахчанов, погоди! Сегодня нам с тобой надо сходить кое-куда.
— Спешу я, Антип Никифорыч… Батя дома голодный, — возразил Алеша. — А куда идти-то?
— К купцу Морошникову.
Алеша не сразу вспомнил, кто такой Морошников и зачем к нему надо идти.
— Ты что же, — забыл, как в трактире записывался на кулачную потеху? — напомнил Антип. — Или теперь испужался и слово сдержать не хочешь?
Алеше и впрямь не хотелось драться, но отказаться было неловко.
— Айда сначала ко мне, — сказал Антип. — Одежонку сменю.
Он жил в рабочей казарме, неподалеку от завода. Алешу трудно было удивить картиной нужды и нищеты, но казарма эта удивила его. Тесные, сырые, с затхлым, нездоровым воздухом помещения были сплошь уставлены многоэтажными открытыми нарами. Только кое-где виднелись ситцевые пологи. Пробираясь боком в узком проходе мимо торчавших с нар босых ног, Алеша сказал:
— И как вы тут живете, Антип Никифорыч?
— Так и живем! — равнодушно ответил тот.
Он с привычной ловкостью забрался на нары, придвинул к себе сундук и на виду у соседей и соседок стал переодеваться. Поверх зеленой рубашки он надел черный жилет, затем достал новые сапоги. Алеша посмотрел на свои опорки. Переодеваться ему было не во что. Не заходя домой, он отправился с Антипом к Морошникову.
По дороге Антип провожал завистливым взглядом надменных лихачей, затянутых в тугие армяки. А у самых ворот у него вырвалось:
— Эх, скопить бы деньжат на собственного рысака — стал бы, кажется, и я извозным промыслом заниматься. Выгода!
— Какая же?
— Ха! Не знать какая. Да самая наижитейская! Тому живется, у кого денежка ведется. Смыслишь аль нет?
— Не мудрость. А только ума на деньги не купишь, Антип Никифорыч. С деньгами и дураку можно жить. Только что это за жизнь с темной головой?
Антип насупился:
